Сказ о любви и перевёртыше

Двенадцатый фанфик в серии «Мрачные сказки о прошлом».

Аннотация: Давние времена, Кантерлот охвачен поиском чейнджлингов, в глубине города на тихих улочках перевёртыш попробовал вкусить любовь…

Читать на: Ponyfiction, FicBook.

Редакторы: Randy1974, RePitt, Shaddar.

Автор обложки: Киото

Приятного чтения!

P.S. Одиннадцатый рассказ
tabun.everypony.me/blog/stories/223926.html

P.P.S.
Фик тутДавным-давно, когда в Эквестрии было всего две принцессы, а звёзды на небе горели тусклее, чем ныне, случилась в стольном граде Кантерлоте одна история. Не весёлая, не добрая, а такая, от которой у жеребят долго не проходит дрожь в копытах, а старики качают головами и долго смотрят в огонь. Но рассказать её надо. Потому что зло, о котором молчат, возвращается. А то зло, о котором помнят, можно встретить во всеоружии.

В те стародавние времена чейнджлинги ещё не были хитры. Голодные, злые, с хитиновыми крыльями, что трещали на ветру, они набрасывались на пони открыто, принимая первое попавшееся обличье, вырывали куски любви и убегали прочь, в свои норы. Но голод — великий учитель. Он нашёптывал: «Не нападай. Жди. Носи чужое лицо не день, а год. Пей по капле — и будешь сыт вечно». Так чейнджлинги научились скрываться. И началась тихая, незримая война.

Кантерлот тогда был городом-крепостью. Высокие стены, белые башни, стража у каждых ворот. Маги-дознаватели ходили по улицам с зеркальными амулетами, заглядывали в глаза прохожим, искали рябь под шкурой. Одного за другим лазутчиков вылавливали, выволакивали на свет и казнили без жалости. От целого выводка, засланного в город, остался лишь один. У него не было имени — только номер, выжженный в памяти улья при рождении: С657. Сектор Шестой, Улей Пятый, Особь Седьмая. Последний выживший из гнезда.

Он затаился. Он был умнее прочих — или просто трусливее. Не лез на рожон, не жадничал, питался крохами с окраин. И ждал.

А в восточном квартале Кантерлота, в маленьком доме с покосившейся трубой, жила кобылка по имени Кайнд Лили. Была она незнатного рода, невеликого таланта, и кьютимарка её — раскрытое сердце с лилией внутри  — казалась многим слишком простой, почти нелепой. Но в том-то и дело, что она  несла любовь не в роге, не в копытах, не в особом даре, а во всём своём существе. Она улыбалась незнакомцам на улице, поила усталых путников чаем с мятой, помнила дни рождения всех соседей и каждому пекла маленький медовый пряник.

Любовь текла из неё свободно, как вода из родника, а родник, как известно, не спрашивает, кто пьёт. И от этого была её любовь особенно сладка для тех, кто сам любить не умел.

У Лили был старший брат, и звали его Сильвер Ликорис. Не за цвет гривы — она у него была тёмной, как старое железо, — а за серебряный амулет, который жеребец носил на шее: осколок чёрного зеркала, оправленный в сталь. В таком зеркале любой чейнджлинг видел свой истинный облик, а не ту маску, что носил.

Сильвер Ликорис был копейщиком городской гвардии и много лет провёл на дальних рубежах, где ещё копошились остатки жучиных гнёзд. Он воевал с ними, видел их настоящими, и оттого, единственного во всём городе, чейнджлинги не рисковали его подменить. Но сейчас жеребец был далеко — на передовой, у границ Диких земель. Лили писала ему каждую неделю. Длинные, тёплые письма, пахнущие мятой и мёдом. Брат отвечал редко — короткими, скупыми строками, — но каждое такое письмо она перечитывала по вечерам, сидя у очага и улыбаясь.

С657 почуял Лили издалека. Трудно сказать, как именно чейнджлинги чуют любовь, — видят ли они её как свет, слышат ли как музыку, обоняют ли как запах? — но мимо такого источника он пройти не мог. Любовь кобылы сияла на весь восточный квартал, тёплая, ровная, щедрая. И он начал подбираться ближе.

Сперва чейнджлинг пришёл к ней в обличье старика-земнопони, что едва волочил копыта, и попросил кружку воды. Лили не просто дала ему напиться — она усадила его в тень, обтёрла лоб влажной тряпицей и дала с собой узелок с хлебом да бутербродами с ромашкой. В другой раз он явился застенчивой единорожкой, притворившейся, что потеряла кошелёк на базаре, и Лили не только утешила её и одолжила немного денег, но и пригласила к ужину. В третий раз чейнджлинг пришёл жеребёнком, что плакал у колодца, потеряв мать, и Лили взяла его за копыто и весь день искала с ним его «маму», а на ночь устроила у себя в доме, постелив на лавке.

Каждый раз он пил. Не жадно, не насмерть — осторожно, по глоточку. И каждый раз получал больше, чем рассчитывал. Потому что Лили не просто проявляла вежливость — она действительно заботилась. Ей было дело до каждого.

А потом случилось то, чего чейнджлинг не ожидал. Ему стало нравиться не только кормиться, но и быть рядом с кобылой. Её голос. Её смех — лёгкий, как звон колокольчика. Её привычка напевать себе под нос, помешивая суп. Он не знал слова «привязанность» — в языке чейнджлингов такого слова не было вовсе. Но чувство было. И оно росло, как сорняк меж камней.

Тогда С657 и начал превращаться в близких Лили. Не в случайных прохожих, а в тех, кого она по-настоящему любила. В её подругу-пекаря, что каждое утро приносила ей свежую булочку. В её наставницу-целительницу, что учила разбираться в травах. В её маленького кузена, что обожал слушать сказки. Чейнджлинг помнил их облик до мельчайшей трещинки на копыте. Он выучил их голоса, жесты, словечки. И стал приходить к ней вместо них.

А потом эти пони начали исчезать. Чейнджлинг ревновал. Он не мог делить источник пищи. Любой, кому Лили дарила свою любовь, становился конкурентом. И С657 убирал их. Одного за другим. Он выпивал их досуха, до пустоты, до бездыханной оболочки, и прятал тела в глубоких норах под старой стеной. Никто их не находил. Никто не догадывался.

Но стража уже шла по пятам. Кантерлот не был слеп. После прошлых чисток город оставался настороже. Дознаватели отмечали каждую пропажу. Три, пять, семь — за короткий срок. Слишком много. Слишком быстро. Список составляли, соседей опрашивали, патрули прочесывали квартал за кварталом. Кольцо сжималось.

Лили тоже это заметила. Она была наивна, но не глупа. Друзья пропадали один за другим. Знакомые, что приходили, вели себя странно: то не помнили какого-то разговора, то путались в мелочах, которые настоящий друг забыть не мог.

Лили стала бояться. И однажды вечером, при свете свечи, она села и написала брату на передовую длинное, сбивчивое, тревожное письмо. Она писала, что кто-то ходит за ней, что ей страшно, что она не знает, кому верить. «Мне кажется, — писала кобыла, — что это один из тех, с кем ты борешься. Но как узнать наверняка? Как увидеть правду, если у меня нет твоего зеркала?»

Письмо ушло с почтовым пегасом на восток. Ответа Лили не дождалась — слишком далеко была передовая.

А С657 почуял опасность. Лили стала подозрительной — она уже не раскрывалась перед ним так, как прежде. Она замолкала посреди разговора. Она всматривалась в его лицо дольше обычного. А главное — стража прочёсывала квартал и дознаватели с зеркалами стучались в двери.

Тогда чейнджлинг сменил тактику. Он перестал притворяться её знакомыми. Вместо этого он создал новую личность — ту, которой никогда прежде не существовало. Он соткал из воздуха и голода молодую кобылку с тихой речью и опущенными глазами. Назвал её Морвен. Она не была похожа ни на кого из пропавших. Она была просто незнакомкой, что встретилась Лили у колодца, заговорила первой и осталась.

Морвен стала для Лили единственной отдушиной. Она слушала, не перебивая. Ничего не требовала. Просто была рядом — ровно тогда, когда Лили нуждалась в ком-то больше всего. И Лили, измученная страхом и одиночеством, доверилась ей.

Но петля затягивалась. Сильвер Ликорис, получив письмо сестры, не стал дожидаться окончания кампании. Он не мог покинуть пост, но отправил в Кантерлот гонца — быстрого пегаса с личным приказом: проверить восточный квартал, допросить всех, кто общался с пропавшими, и усилить патрули у старых стен.

И однажды вечером, когда Морвен сидела у очага в доме Лили и они вместе пили чай, в дверь постучали. Громко. Требовательно.

Лили открыла. На пороге стояли трое стражников в воронёных доспехах, и у каждого на груди висел зеркальный амулет. «Мы ищем чейнджлинга, — произнёс старший. — Он где-то в этом квартале. Всех проверят до рассвета. Вы кого-нибудь подозрительного видели?»

Лили хотела ответить. И не смогла. Она медленно повернулась к Морвен.

То ли зеркальный блик от амулета стража упал на гостью. То ли сам С657 в ужасе на миг ослабил концентрацию. Но лицо Морвен пошло рябью. Черты поплыли, как воск на огне. И под ними проступило другое — чёрный хитин, фасеточные глаза, клыкастая пасть.

Лили не закричала. Она тихо выдохнула и сказала стражнику: «Я одна дома, ничего такого не видела». И закрыла дверь.

Они остались вдвоём. Кобыла и чудовище. Огонь в очаге потрескивал. За окном сгущалась ночь.

— Я знаю, кто ты, — прошептала Лили. — Я, наверное, давно знала. Просто не хотела верить.

С657 молчал. Морвен больше не было — только он, дрожащий, тощий, с крыльями, что жалобно звенели от каждого движения.

— Ты убил их, — продолжала Лили, и голос её был ровным, но слёзы уже текли по щекам. — Забрал всех, кого я любила. Подругу. Наставницу. Маленького кузена. Ты носил их лица. Ты пил их жизнь. Но меня не убил. Почему?

Тот не ответил. Он сам не знал. Голод в его груди выл, требуя выпить её до дна. Но что-то другое — то, чему не было названия в языке улья, — кричало: нет. Нет. Не её.

— Если тебе нужна любовь, — дрожащим голосом проговорила Лили, — возьми мою. Я не смогу тебя простить. Это выше моих сил. Но я могу попытаться понять. Ты голоден. Ты всегда был голоден. Возьми мою любовь и уходи. Только оставь город в покое.

Она протянула копыта. Она хотела обнять чейнджлинга.

И тогда случилось то, чего не ждал никто — ни она, ни он, ни сама судьба.

С657 потянулся к ней. Не как хищник к жертве, а как умирающий от жажды тянется к воде. Он хотел взять лишь глоток — лишь каплю, лишь чуть-чуть, — она сама предложила! Но внутри него боролись два существа: одно — порождение улья, марионетка голода, веками отточенный инстинкт, и другое — то, что выросло рядом с Лили за эти месяцы. Они разрывали его на части. Инстинкт оказался сильнее. Хватка, выкованная поколениями паразитов, сомкнулась помимо воли. Он припал к ней — и пил. Пил и плакал, пил и умолял кобылу бежать, но не мог разжать копыт. А любовь Лили — такая чистая, такая сильная, такая невозможная — затягивала его, как водоворот. Капля за каплей, вздох за вздохом. До самого дна.

Она упала. Легко, почти беззвучно. Как падает лист в тихом лесу.

А чейнджлинг остался стоять над ней. И впервые за всю свою бесконечную голодную жизнь не почувствовал сытости. Только холод. Только боль. Только её любовь, что теперь жгла его изнутри, как проглоченный уголёк.

Он сбежал. Выскользнул в окно, метнулся через стены, забился в самую глубокую нору под корнями мёртвого дерева, куда не проникал солнечный свет. И затих там. Навсегда.

Сильвер Ликорис вернулся в Кантерлот через три дня. Гонец нагнал его на марше, жеребец бросил всё — отряд, позиции, приказы, — и помчался домой изо всех сил. Но было поздно.

Он нашёл сестру на пороге их дома. Маленькую, лёгкую, пустую. Рядом валялся клок хитиновой оболочки — единственный след. И тогда Сильвер Ликорис, суровый воин, что не плакал даже над могилами павших товарищей, сел на землю, прижал тело сестры к груди и завыл. Без слов. Без слёз. Как зверь.

Он не стал мстить. Мстить было некому — паразит исчез, растворился в ночи. Но Серебряный был не только воином, но и магом-защитником. Он поднялся, подошёл к главным воротам Кантерлота и поднял голову к небу. И выплеснул всю свою магию — магию старшего брата, который не уберёг. Всю свою любовь, что осталась невысказанной. Всю свою боль.

Из его рога ударил свет. И над городом развернулся Купол.

Тот самый Купол, что века спустя повторит Шайнинг Армор, защищая свадьбу принцессы Каденс. Но тогда, в седой древности, это было первое такое заклинание — и самое сильное. Потому что в его основе лежала не боевая ярость, а любовь. Та самая, которую Лили раздавала без оглядки. Купол накрыл Кантерлот, и с тех пор ни один чейнджлинг не мог войти в город с намерением обмануть. Заклинание не убивало — его сестра не хотела бы ничьей смерти. Оно лишь изгоняло чудовищ из города.

Сильвер Ликорис навсегда остался в гарнизоне Кантерлота. Он никогда больше не улыбался. Его глаза, и без того суровые, стали замёрзшими окнами. Но он не мстил. Он просто сделал так, чтобы ни одна сестра больше не погибла от ласковой лжи.

А С657? Доподлинно не известно, но нынешние чейнджлинги, отводя глаза, но помня о своём прошлом, рассказывают: он прожил жизнь простого дрона. Прятался в норе, у дальних границ, куда не доставал Купол. Любовь Лили, выпитая до дна, так и не была переварена. Она жгла чейнджлинга изнутри, не давая кормиться ни на ком другом. Каждое прикосновение к чужой привязанности отдавалось болью. Он был вечно голоден. И вечно помнил.

Не всё, что носит лицо друга, — друг. Но и не всё, что носит лицо врага, — лишено сердца. Берегись дающих любовь без разбора — ибо они и сами могут быть съедены. Но ещё пуще берегись берущих любовь без спроса — ибо однажды полученное может сжечь их изнутри. И знай: крепче всего тот щит, что выкован не из ненависти, а из памяти о любви.