Пони-писатели

+4 476.33
3 013 подписчиков, 6 460 постов
Подробнее

Между ветром и камнем

?
MollyBuckshotв блоге Пони-писатели17 апреля 2026, 12:28
Аннотация: Будни небольшой метеостанции, затерянной среди скал и ветров. В мире, где старые магические способы предсказания погоды уступают место картам и точным приборам, двое героев несут свою вахту.

Читать на: Ponyfiction

Все описанные события являются выдуманными!

Папирус солнца и первого фараона

?
Immortal_Parrotв блоге Пони-писатели15 апреля 2026, 13:29


Восьмой фанфик в серии «Мрачные сказки о прошлом». Древний Пегипет!

Аннотация: В занесённой песком библиотеке в глубине пустыни можно найти папирус, развернув его, открой секреты первого фараона…

Читать на: Ponyfiction, FicBook.

Редакторы: Randy1974, RePitt, Shaddar.

Автор обложки:Гниля

Приятного чтения!

P.S. Седьмой рассказ
tabun.everypony.me/blog/stories/223340.html

P.P.S.
Фик без волшебных трех буквИстории времён, когда Эквестрия ещё не обрела своих столпов, покрыты песком и пылью. Этот рассказ о событиях, произошедших в ныне полузабытых землях далёкого юга, где великая река разливалась шире небесного свода, а солнце палило так, что трескались камни. Герои этой истории жили задолго до великой Сомнамбулы, до того, как две сестры-принцессы воздвигли свой замок в объединённом королевстве.
В те древние времена, когда три племени — земнопони, единороги и пегасы — только разошлись по свету в поисках лучшей жизни, словно потоки воды, порождённые грозой, один из караванов, состоявший из уже объединившихся племен, забрёл далеко на юг.
Вёл их не столько разум, сколько страх и воля судьбы: они искали земли, где зима никогда не коснётся травы, где солнце светит круглый год, а реки не замерзают даже в самые тёмные месяцы, чтобы больше никогда их не коснулся холод Виндиго.
Долго шли они через бескрайние пустыни, где пески переливались золотом и охрой, где ветер выл в ущельях, словно голодный зверь, а по ночам небо усыпали такие крупные и яркие звёзды, что, казалось, до них можно дотянуться копытом. Наконец, вышли они к великой реке, широкой, как море, медлительной и мутной, несущей свои воды с юга на север, в самое сердце неизведанных земель.
Здесь, в излучине, на илистых берегах, поросших папирусом и тростником выше роста самого высокого единорога, они остановились. Река давала жизнь: в её водах водились рыбы и замаскированные под островки крагедайлы, по берегам летали стаи птиц, чьи перья переливались синим и зелёным, а в зарослях можно было найти съедобные коренья и плоды. Земля вдоль берегов была чёрной, жирной, щедрой — раз в год река разливалась, оставляя на полях новый слой ила, и можно было сеять ячмень и полбу, не зная забот в земледелии. Так возникло безымянное поселение, первое и единственное на многие дни пути вверх и вниз по реке.
Здесь не знали ни мраморных дворцов единорогов, ни облачных крепостей пегасов. Жилища лепили из глины, смешанной с рубленой соломой, — сырцового кирпича, что сох под палящим солнцем и становился крепче камня. Стены белили известью, чтобы отражать жар, крыши делали плоскими из пальмовых стволов и тростника, и на них сушили финики и зерно. Улицы были узкими, пыльными, но в каждом доме царил порядок: земнопони, составлявшие большинство, принесли сюда свою вековую привычку к труду и терпению. Единорогов среди них было немного — те, кого изгнали из северных городов за бедность или слабый дар, да несколько смельчаков, что пошли на юг искать новую судьбу. Пегасов — и того меньше, в основном те, кто не выдержал суровой дисциплины небесных крепостей и предпочёл вольную жизнь внизу, пусть даже без облаков под копытами. Этот караван отправлялся одним из первых, после объединения под пламенем согревающего очага.
Одевались здесь просто, без изысков, но с учетом жары.
Земнопони носили короткие льняные передники или юбки до колен, подпоясанные кожаным ремнём, на котором висели ножи, мешочки с семенами и амулеты. Голову от солнца защищали намотанные куски льна или плетёные соломенные шляпы с широкими полями. Кобылы заплетали гривы в множество тонких косичек, чтобы не путались от ветра, и украшали их ракушками и бусинами из глины.
Единороги, хоть и жили в бедности, всё же старались сохранить намёк на былое величие: носили длинные льняные рубахи, иногда окрашенные охрой в красноватый цвет, и не снимали свои роговые кольца — знак принадлежности к магическому роду.
Пегасы стригли гривы коротко, по-военному, и часто ходили вовсе без одежды, только с кожаной сбруей, на которой крепили инструменты или оружие, — их крылья сами по себе были лучшим украшением.
Три народа жили мирно, хотя и несли в себе семена тех же раздоров, что уничтожили их северную родину. Земнопони ворчали, что единороги слишком много думают и мало работают копытами; единороги посмеивались над простотой землепашцев; пегасы задирали носы, вспоминая, как высоко они могли жить прежде, хоть сейчас и сидели на земле, ведь небо в этих краях было почти безоблачное. Но жара и общая нужда мирили их: чтобы выжить, приходилось помогать друг другу.
Единственным сокровищем поселения было Зеркало Горизонта. Никто не помнил, откуда оно взялось: одни говорили, что упало с неба в давние времена и его принесли с собой, другие — что его нашли в песках, где покоились руины поселений древних, ныне забытых существ. Это было полированное зеркало, вправленное в массивную раму из позеленевшей бронзы, покрытую письменами, которых никто не мог прочесть. Зеркало стояло в центре поселения, на невысоком постаменте из известняка, и в ясные ночи в нём так ярко отражались звёзды, будто само небо спустилось на землю. Пони приходили к нему гадать, смотреться, просить удачи — и верили, что зеркало хранит память обо всех, кто в него заглядывал, даже о тех, кто жил задолго до них.
В одну из ночей, когда три ярких звезды выстроились в ряд, а остальные звёзды мигали особенно тревожно, поверхность зеркала пошла рябью. Сначала лёгкой, как от брошенного камешка, потом всё сильнее, пока чёрная гладь не засветилась изнутри золотистым светом. Пони, что были поблизости, — старый земнопони по имени Хуфпер, возившийся с оросительным каналом, и двое жеребят, игравших в пыли, — замерли от ужаса и восторга. Из зеркала, словно сквозь воду, прошла фигура.
Это была кобыла невиданной красоты. Ростом она превосходила самых крупных жеребцов, шкура её сияла белизной, какой не бывает у простых пони, — белизной лунного света или первого снега на вершинах гор, о которых здесь вспоминали с содроганием. Грива переливалась всеми цветами зари: розовым, золотым, лазурным, и струилась, словно живая, даже когда не было ветра. Глаза были подведены чем-то чёрным, а сами оказались лиловыми, как самый прекрасный цветок, и в них горели искры мудрости и доброты. На голове покоился золотой обруч в виде солнечного диска с двумя золотыми перьями по бокам — таких украшений здешние пони никогда не видели. Обруч закреплял странный головной убор. Лазурный платок с серебряными полосами покрывал макушку. Шею обвивало золотое ожерелье с вставками лазурита и аметиста, а на копытах звенели золотые браслеты с иероглифами. Но самое удивительное — у неё были и крылья, и рог. Крылья — огромные, белые, с золотыми кончиками перьев, сложенные за спиной, словно мантия; рог — длинный, витой, словно из чистого серебра, пульсирующий золотым светом.
Она ступила на песок, и следы её копыт светились несколько мгновений. Жеребята бросились прочь с криками, а Хуфпер упал на колени, закрыв голову копытами, бормоча молитвы духам пустыни. Но кобыла подошла к нему, коснулась рогом плеча, и жеребец почувствовал не жар, а приятное тепло, разлившееся по телу.
— Встань, добрый пони, — произнесла она голосом, похожим на звон систры и шум ветра в пальмах. — Не бойся меня. Я пришла с миром.
Она назвала себя Амонет Ра. И рассказала, что пришла из другого мира, из-за зеркала, где тоже есть пони, но совсем не такие, как здесь. Там она была правительницей, но, почувствовав зов этого мира, решила увидеть его своими глазами. Зеркало оказалось вратами, которые открываются раз в тысячу лун, и судьба привела её именно сюда.
Весть о чуде разнеслась быстро. К утру всё поселение собралось у зеркала, глазея на дивную гостью. Старейшины, оробев, поднесли ей дары — лепёшки, вяленые финики, бусы из раковин, — но она мягко отказалась от большей части, взяв лишь немного фиников, и поблагодарила за доброту. Амонет Ра поселилась в хижине, которую на скорое копыто силами всей деревни соорудили для волшебной гостьи.
Аликорн показала, как строить более прочные дома из обожжённого кирпича, как рыть каналы для орошения полей, чтобы вода доходила до самых дальних участков. Она показала, как писать иероглифами — рисунками, обозначающими слова, — и как считать урожай, чтобы хватило на весь год. Её мудрости не было предела, и каждое её слово было подобно откровению.
Чужестранку сопровождали истинные чудеса. Случилось это на четвёртый месяц после её появления. Утро не наступило. Солнце не взошло.
Сначала пони не поняли: подумали, что просто тучи закрыли небо. Но как всегда в этих местах ни облаков, ни тем более туч не было — небо оставалось абсолютно чёрным, звёзды сияли, как глубокой ночью, а луна уже давно скрылись. Час шёл за часом, а тьма не рассеивалась. Стало холодно — не как на севере, но достаточно, чтобы дрожать в своих лёгких одеждах. Хищники, осмелев, подходили к самым хижинам, их глаза горели в темноте зелёным огнём. Жеребята плакали, старики молились, воины встали в оцепление, но понимали: если солнце не взойдёт, все погибнут.
Амонет Ра вышла из своей хижины. Она подняла голову к небу, и глаза её сверкнули солнечным светом. Она расправила крылья, и они засияли золотом, озаряя площадь. Рог её засветился ярче солнца, которое жители так ждали. Аликорн взмыла в воздух — впервые на глазах у всех — и поднялась высоко над хижинами, над пальмами, выше, чем летал любой пегас. И там, в вышине, она коснулась рогом небосвода.
И случилось чудо: край неба порозовел, потом вспыхнул оранжевым, и огромный огненный шар медленно, тяжело, но послушно покатился вверх по небесной дуге, разгоняя тьму. Солнце взошло. Тьма отступила, холод ушёл, хищники с воем разбежались по норам. Пони попа́дали на колени, рыдая от счастья и благоговения. Они поняли: перед ними не просто мудрая чужестранка, перед ними богиня, воплощение самого света.
С этого дня Амонет Ра стала их правительницей. Первым Фараоном. Она надела двойную корону — белую и красную, сплетённую из тростника и золота, символизирующую власть над двумя берегами великой реки, хотя второй берег ещё предстояло заселить. Она установила законы. А простые пони решили построить храм в честь властительницы солнца и зеркала, из которого она пришла. Жрецы записывали слова Амонет Ра на папирусе иероглифами. Жизнь в поселении наладилась, урожаи стали обильнее, никто не знал голода. Но чудища пустыни не прощают чужакам минутной слабости.
Однажды в полуденный час, когда солнце стояло в зените и даже ящерицы прятались в тени, с юга пришла беда. Из песков, из скалистых ущелий, где, по преданию, обитали древние духи, выползли Каменные Змеи. Это были чудовища длинной с десяток крагедайлов, составленные из спрессованного песчаника, с глазами-углями, горящими изнутри. Они не ползли — они текли, как лава, оставляя за собой выжженную пустыню, и пожирали всё на своём пути: пальмы, хижины, животных и самих пони. Чешуя их была тверда, копья разбивались об неё. Магия единорогов лишь злила монстров, делая ещё яростнее.
Поселение охватила паника. Многие хотели бежать в пустыню, но старейшины понимали: там смерть от жажды и змей. Река? Но река кишела крагедайлами, которые внешне не отличались от безопасных островков, не оставляя возможности перейти реку вброд. Казалось, спасения нет.
Тогда и проявил себя простой пони по имени Мейнес.
Мейнес был трудолюбивым земнопони, возделывал землю, не отлынивал от копытного труда. Ни знатного рода, ни богатства, ни магии — только острый глаз и спокойное сердце. Когда змеи напали, он побежал к реке, надеясь укрыться в тростнике. Но змеи не отступали, и Мейнес, спасаясь, прыгнул в воду. Течение подхватило его, понесло, и вдруг он увидел: огромный остров плывёт по реке. Приглядевшись, он понял, что это крагедайл. Он увидел ужасающую картину. Неповоротливое чудовище пыталось что-то подхватить. Когда Мейнеса поднесло чуть ближе, он увидел крохотного крагедайленка, тонущего в порогах реки. Пони не думая подгрёб ближе и, с немалой долей везения, выполняя чудеса акробатики, подхватил детёныша и вскарабкался на спину матери. И — о чудо — крагедайлица не напала на него. Она вывезла его на середину реки, на отмель, где было безопасно. Там Мейнес просидел до вечера, глядя, как на берегу мечутся змеи, не решаясь войти в воду.
И тут его осенило. Вода — вот спасение! Змеи боятся воды, они из спрессованного песка, вода размывает их. А крагедайлы… они просто защищают свою территорию, но если не нападать и не путать их с островами, можно плыть рядом.
Вернувшись на закате на спине благодарного животного, Мейнес собрал совет. Он рассказал о своём открытии: надо строить лодки. Много лодок из папируса, лёгких, прочных, и на них переправить всех на восточный берег, где змей нет. Поначалу ему не верили — лодки? Из тростника? Но Амонет Ра, услышав его, приказала слушаться. Сама она, сияя рогом, удерживала змей на подступах к селению, выжигая им глаза светом, но силы её были на исходе.
И началась великая стройка. Все — земнопони, единороги, пегасы — рубили тростник, вязали его верёвками из пальмового волокна, смолили дно смолой акации. За два дня и две ночи, почти без сна, они построили десятки лодок — небольших, похожих на серпы, с высокими носами и кормами. На них погрузили детей, стариков, семена, инструменты, священные амулеты. И когда змеи прорвали последнюю линию обороны, караван лодок отчалил от берега. Амонет Ра, последней вступив на тростниковое судно, подняла рог — и позади них вода вскипела, поднялась стеной, смывая змей, что осмелились сунуться в реку. Те, что остались на берегу, шипели от бессилия и медленно рассыпались в прах.
Переправа длилась всю ночь. Крагедайлы не трогали лодки, ведь те аккуратно обходили территории, что охраняли звери. К утру они достигли восточного берега. Там, где песок отливал золотом, пони ступили на твёрдую землю. Змеи не могли перебраться через реку — вода для них была смертью. Спасение свершилось, но то самое священное зеркало перевезти не удалось.
На восточном берегу, на возвышенности, откуда открывался вид на реку и на западные пустоши, решили основать новый город. Мейнес, чья мудрость спасла народ, стал главным строителем. Он разметил улицы, указал, где быть храму, где рынку, где жилым кварталам. Город назвали Мейнфис. А всю страну вокруг, простирающуюся вдоль реки на много дней пути, нарекли Пегипет.
Строили теперь основательно. Новый храм возвели из камня — известняка и гранита, добываемого в каменоломнях. Колонны в нём были в виде связок папируса и цветов лотоса, расписанных яркими красками. Жилые дома — всё так же из сырцового кирпича, но теперь двух-трёхэтажные, с внутренними двориками, где росли финиковые пальмы и инжир. На крышах устраивали террасы, где пони отдыхали вечерами, глядя на закат. Улицы вымостили каменными плитами, провели каналы с чистой водой от реки.
Одежда стала богаче. Пони начали носить тонкий лён, иногда плиссированный, белый или золотистый. И кобылы и жеребцы украшали себя широкими ожерельями из фаянса, браслетами из золота, подводили глаза краской из сурьмы, чтобы защититься от солнечного блеска. Воины облачались в доспехи из плотной ткани с нашитыми металлическими пластинами, вооружались копьями с бронзовыми наконечниками и топориками.
Амонет Ра правила мудро и справедливо, но сама она часто уединялась в храме у зеркала, думая о родине. Она знала: её время здесь не вечно.
Однажды она призвала Мейнеса. Он пришёл, смущённый, в простой льняной тунике, но с золотым знаком на груди — наградой за спасение.
— Мейнес, — молвила Амонет Ра, — ты доказал, что мудрость важнее магии, а смелость — силы. Ты думал не о себе, а о народе, и когда спас детёныша крагедайла, тебя направляла сама природа. Ты достоин власти.
И перед всеми пони, собравшимися на площади у храма, она возложила на него двойную корону — земнопони был тем, кто наконец придумал, как покорить второй берег великой реки, представляя собой суть короны двух берегов. Она объявила его Вторым Фараоном и нарекла именем Мейнес-Спаситель.
— Я пришла из другого мира, чтобы зажечь здесь свет, — говорила она. — Свет зажжён. Теперь я должна вернуться, ибо мой мир тоже в нужде. Но я оставлю вам своё благословение и этот завет: храните единство трёх племён, помните, что вы — дети солнца и реки.
Она подошла к берегу реки, улыбнулась — и улетела вдаль, где всё ещё виднелся храм зеркала. В эту ночь вновь три ярких звезды встали в ряд.
Мейнес правил долго и мудро. При нём Пегипет разросся, превратился в могучее царство, о котором слагали легенды даже на севере. Фараоны из его династии строили пирамиды — огромные гробницы, уходящие вершинами в небо, чтобы душа умершего правителя могла легче воссоединиться с солнцем. Они мумифицировали тела, веря в воскрешение, и записывали иероглифами на стенах гробниц всё, что знали о магии и чудовищах. И в каждом храме стояло священное зеркало — маленькое подобие того, из которого явилась Амонет Ра, — чтобы пони всегда помнили о богине, подарившей им свет.
А далеко на севере, в молодой Эквестрии, где три племени уже научились жить вместе, жила кобылка по имени Селестия. Она ещё не была принцессой и часто смотрела на то, как огромный отряд единорогов поднимал солнце, выбиваясь из сил.
Однажды до неё дошли слухи — через торговцев, странствующих пегасов, прилетавших с юга. Говорили о далёкой стране Пегипет, о фараонах, о великой реке, о каменных змеях. И главное — о белой богине с крыльями и рогом, которая вышла из зеркала, подняла солнце и спасла народ. Её звали Амонет Ра.
Селестия слушала эти рассказы, и сердце её начинало биться быстрее. Если одна пони смогла поднять солнце в чужом мире, значит, это возможно. Значит, и она, Селестия, может научиться поднимать его в своём. Мысль эта запала глубоко, как семя в благодатную почву. И пройдут годы, прежде чем это семя прорастёт и Селестия с сестрой Луной возьмут на себя управление небесными светилами, заложив новую эру. Но корни этой судьбы уходили далеко на юг, в пески Пегипта, к зеркалу, из которого вышла та, что была её отражением в ином мире.
Те времена давно погребены под песчаными дюнами, от Пегипта осталось одно поселение. Но говорят, в землях нынешней Сомнамбулы, глубоко под песком можно найти храм с волшебным зеркалом.

Лунный Беглец. Глава 37.

?
BorisMв блоге Пони-писатели15 апреля 2026, 13:21

Аннотация
Жизнь нередко делает резкие кульбиты, привнося в нее что-то новое и неожиданное. Обычный, на первый взгляд, день принес в жизнь Флаттершай новое, необычное знакомство. Прогуливаясь по лесу, она находит бездомного жеребенка, безмятежного спящего под открытым небом. Кто он такой и почему такой странный? Что он скрывает? И хочет ли Флаттершай погружаться в темные тайны прошлого таинственного жеребенка, из которых, похоже, состояла едва ли не вся его прошлая жизнь?

Рейтинг: PG-13
Персонажи: Флаттершай, Мун Рунавей.

Публикация на Понификшене
Публикация на Фикбуке.

Глава 37 на Фикбуке.
Глава 37 на Понификшене.

Моя сердечная благодарность Danil_Otritsevski за то что он с щедростью, достойной Рарити, оплатил работу Nuclear-pony-Jack , автора обложки фанфика.

Вести из-за моря

?
Wintersadв блоге Пони-писатели13 апреля 2026, 23:11


Пьеса-фанфик в четырех действиях.

Саммари: Пришли дурные вести. Родственник принцессы Селестии попал в беду. Такое деликатное дело поручено лорду Маркениэлу. Его светлость снаряжает корабль и отправляется в путь. Но что будет, когда в ход событий вмешаются высшие силы?
Категория: Джен
Рейтинг: PG-13
Жанр: Драма, Комедия, Повседневность, Стихи
Размер: Мини (до 50 000 знаков текста)
События: Преканон, Много оригинальных героев, Философские размышления, Экзотическое место действия
Предупреждения: Смерть персонажа, Читать без знания канона можно

Благодарность: Лорен Джоанне Фауст и Крейгу Маккрекену

Благодарю отдельно Табун и творческих табунчан! Желаю приятного чтения!

Все комментарии, отзывы, вопросы, советы, впечатления приветствуются.

Ссылка: Фанфикс

Моногатари о ронине свободы

?
Immortal_Parrotв блоге Пони-писатели12 апреля 2026, 19:01


Седьмой фанфик в серии «Мрачные сказки о прошлом». Япония и самураи!

Аннотация: В далеких землях восходящего солнца, среди великих воинов-самураев и ужасающих о́ни родилась легенда о великом ронине свободы…

Читать на: Ponyfiction, FicBook.

Редакторы: Randy1974, RePitt, Shaddar.

Автор обложки:полка с молочкой

Приятного чтения!

P.S. Шестой рассказ
tabun.everypony.me/blog/stories/223295.html

P.P.S.
Фик тут без квн В старых свитках, что хранятся в самых дальних уголках библиотеки, записано множество историй о временах древней Эквестрии. Большинство — не более чем детские сказки, которыми пугали раньше непослушных жеребят. Но есть среди них одна, чьи корни уходят в историю, случившуюся задолго до того, как сёстры-аликорны воздвигли свой замок.

 Это история о землях, где бродила загадочная Мистмейн — та, чьи копыта не оставляют следов, а грива струится подобно утреннему туману над рисовыми полями. В тех краях, отрезанных от мира штормами и горами, разыгралась драма, изменившая судьбу целого народа.

 В те времена земля не знала единого повелителя. Восточные земли дробились на множество мелких царств — каждое со своим даймё, каждое со своей гордостью и своей жаждой власти. То были тёмные времена, когда закон меча часто заменял закон справедливости, а копыта сильного без зазрения совести топтали слабого.

 Особенно мрачная слава ходила об острове, затерянном в Штормовом море. Он был отделён от берега штормами и монстрами, а недостаток деревьев на острове не давал возможности уплыть оттуда. Местные называли его Ниппония — Остров Пробудившегося Солнца. Ибо он был самым восточным островом и с его берега можно было наблюдать всплывающее из воды алое светило.

В те далёкие времена, когда Мистмейн ещё не родилась, а море вокруг острова кишело чудовищами, в Ниппонии правила династия Куроива. Название это они получили не за цвет шерсти, а за твёрдость нрава и непреклонность в суждениях. Говорили, что первый из Куроива родился с рогом, загнутым как у быка — странный знак, который жрецы-каннуси истолковали как печать духов. Этому жеребцу приписывали силу повелевать монстрами, и именно он объединил под своим началом разрозненные островные кланы.

 С тех пор минуло много поколений, но обычай, порождённый той древней легендой, только укрепился. В знатных домах кобылкам-единорожкам с самого нежного возраста начинали загибать рог. Сначала — лёгкими бинтами-кольцами, затем — более тяжёлыми, из железа, пока рог не принимал желаемую форму. Процедура была болезненной, но считалась необходимой для сохранения чистоты крови и связи с древними ками. Говорили, что загнутый рог усиливает магию, хотя у этих слухов и не было реальных подтверждений.

 Со временем обычай перешёл и к простолюдинам. Родители из низших сословий, желая дочерям лучшей участи, тоже начинали загибать им рога — в надежде, что те смогут породниться с кем-то из обедневших, но всё ещё знатных семейств. И странное дело: передаваться по наследству стал и загнутый рог, и изменение в структуре магии. Жеребята таких кобылок рождались уже с искривлёнными рогами, словно сама природа приняла этот уродливый обычай как должное.

 Но не только традициями была страшна династия Куроива. Истинный ужас начался, когда у старого даймё Кэнго и его супруги Ханако родился сын — долгожданный наследник, которому предстояло стать новым правителем. Жеребёнок был слабым и болезненным, но родители души в нём не чаяли. Они растили его в закрытых покоях, оберегали от каждого сквозняка, кормили с золотых подносов. И всё равно потеряли. Смерть настигла малыша, когда ему не исполнилось и трёх зим — внезапно, как всегда приходит беда, в одну из самых обычных ночей, когда за сёдзи завывал ветер, а луна пряталась за тучами.

 Говорят, в ту ночь в замке рода Куроива никто не сомкнул глаз. Кэнго метался по коридорам, и рёв его был подобен крику раненого зверя. Ханако же застыла у окна, глядя в темноту невидящими очами, и с тех пор никто никогда не видел её улыбки. Скорбь, как яд, разъела их сердца, и то немногое, что оставалось от милосердия, умерло вместе с сыном.

 С того самого дня началась эра жестокости. Кэнго, который прежде хотя бы делал вид, что заботится о своих подданных, перестал скрывать своё истинное лицо. Налоги выросли вдвое, потом втрое. За малейшее неповиновение били бамбуковыми палками на главной площади. Попытки бежать с острова карались смертью — беглецов привязывали к скалам во время отлива, и морские твари делали своё дело.

 При этом сам даймё, как это часто бывает, не замечал собственной жестокости. Он искренне считал себя справедливым правителем, наказывающим неблагодарных подданных за их же глупость. А его супруга Ханако, чьи прекрасные некогда очи превратились в две ледяные щёлочки, вторила ему, находя особое удовольствие в унижении тех, кто по положению был ниже неё.

 У них остались три дочери. Старшая, Рин — холодная, расчётливая, вся в мать. Средняя, Ми — скрытная, молчаливая, напоминавшая притаившуюся змею. И младшая, Хотару — своенравная, порывистая, горячая, как встающее по утрам солнце. Если Рин и Ми были жестоки по расчёту, то Хотару — по недомыслию, ибо никто никогда не учил её состраданию. Родители баловали дочерей, не отказывая им ни в чём, но настоящей любви ни одной из них не досталось. В замке Куроива царил холод, и даже самый яркий солнечный день не мог его растопить.

Остров Ниппония был богат не только плодородными полями, но и тварями, от которых стыла кровь даже у закалённых в битвах самураев. Самыми страшными среди них считались Цутиноко — водные пещерные угри, в длину как многолетние материковые сосны. Чешуя их отливала грязной зеленью, глаза горели жёлтым огнём, а пасть, усеянная тремя рядами зубов, могла перекусить пополам взрослого жеребца.

 Эти твари облюбовали пролив, соединявший остров с большой землёй. Они не нападали на тех, кто оставался на суше, но стоило кому-то отплыть от берега на расстояние полёта стрелы, как из воды вылетала гигантская голова и смыкала челюсти на деревянном корпусе. За многие годы никто не смог прорваться через их заслон.

 Но странное дело: сам даймё Кэнго запретил своей армии сражаться с угрями. Официально — потому что это гнев о́ни, которых нельзя тревожить понапрасну. На самом же деле — потому что угри служили ему живой стеной, не позволявшей подданным покинуть остров. Пока в проливе кишели чудовища, никто не мог сбежать, а значит, некому было разнести весть о том, что творится в его владениях.

 Вторая напасть обитала в глубине острова. Звали её Уси-оно — Паук-Бык. Паук величиной с повозку, с ногами, покрытыми хитиновыми шипами, и головой огромного быка с горящими красными глазами. Он не плёл паутину, а просто являлся из темноты и нападал. Паук охотился в одиночку, предпочитая небольшие группы пони или животных; ударом тяжёлой, покрытой шерстью головы он сбивал жертву с ног, а затем делал своё дело.

Армия Куроива несколько раз пыталась уничтожить чудовище. Но Уси-оно казалось неуловим, словно сама тьма породила его для наказания гордых пони. Он нападал внезапно и исчезал так же внезапно, оставляя после себя лишь растерзанные тела и кровавые лужи на земле.

Осенью, когда листья на деревьях окрасились в цвет запёкшейся крови, Династия Куроива совершала традиционный объезд своих земель — показное действо, призванное напомнить подданным, кто здесь хозяин. Впереди шли телохранители в чёрных лакированных доспехах, и лишь потом ехал сам даймё Кэнго в норимаки — паланкине, отделанном золотом и черепаховым панцирем. Рядом с паланкином, в трех повозках, запряжённых слугами, следовали три принцессы, окружённые свитой из знатнейших семей.

 Дорога вилась через Поле Шепчущих Костей — место, которое давно перестали возделывать, и даже самые отчаянные крестьяне обходили его стороной. Но даймё не привык уступать дорогу страхам. Он ехал, гордо вскинув голову, и лишь иногда бросал быстрые взгляды по сторонам.

 Внезапно воздух взорвался треском костей и сухих растений, и из-за холма, словно о́ни из преисподней, выпрыгнул Уси-оно. Паук-Бык был огромен — его тень накрыла планкин. Глаза его горели алым, из пасти капала пенистая слюна, а хитиновые ноги с шипами взметнулись в воздух, готовясь к удару.

 Монстр нацелился на край процессии, на младшую дочь. Принцесса замерла, не в силах пошевелиться. Её собственная магия, которой её так усердно учили, отказала в самый нужный момент. Она видела, как чудовище навострило рога для сокрушительного удара, и понимала, что не успеет уклониться.

 Но ей и не нужно было. Тяжёлое копыто в боевой подкове оттолкнуло кобылку в сторону. Хотару кубарем покатилась по земле, разрывая шелковые ткани, сдирая шкуру о корни деревьев, а когда подняла голову, то увидела самурая. Он стоял между ней и чудовищем — невысокий, жилистый единорог в простых доспехах без украшений. Грива его была собрана в тугой пучок, как у всех воинов, а рядом в магической ауре парила катана, одна из тех, что вручали только лучшим воинам.

 Уси-оно взревел — жуткий звук, смесь бычьего мычания и паучьего шипения — и бросился на нового врага. Но самурай не отступил. Он ждал, затаив дыхание, а когда чудовище приблизилось на расстояние удара, ушёл вниз, скользнул под его брюхо и одним точным движением рассёк шею в том месте, где хитин переходил в звериную шкуру.

Голова Паука-Быка, всё ещё мычащая, откатилась в сторону. Огромное тело рухнуло на землю, подняв тучу пыли и прелых листьев. Самурай выпрямился, отряхнул меч и повернулся к принцессе, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке.

 Но не успел он сделать и шага, как голос даймё Кэнго прозвучал подобно удару гонга. Старый жеребец выбрался из паланкина и теперь стоял, дрожа от ярости. Он обвинил самурая в осквернении священной особы — ведь тот посмел не просто коснуться, а оттолкнуть принцессу своим копытом. В толпе телохранителей зашептались, но никто не осмелился вступиться. Все знали нрав даймё.

 Кэнго приказал лишить воина звания, изгнать из сословия самураев, сделать ронином — псом без хозяина, волком без стаи. Хотару хотела закричать, сказать, что это несправедливо, что этот жеребец спас ей жизнь. Но Ханако, её мать, положила копыто на плечо дочери и надавила так сильно, что принцесса лишь зашипела от боли. Старая кобыла, прошипев, велела молчать и не позорить род.

 Самурай не произнёс ни слова. Он снял с себя доспехи, положил меч на землю перед даймё и поклонился — низко, как того требовал кодекс. Затем развернулся и ушёл в сторону крестьянских деревень.

 Только один из телохранителей заметил, как принцесса Хотару смотрит ему вслед. И взгляд её был не взглядом оскорблённой аристократки — в нём горело что-то другое. Что-то, чему не место в сердце члена клана Куроива.

Прошла неделя, прежде чем Хотару смогла отыскать своего спасителя. Помогла ей Киё — единственная подруга детства, дочь начальницы прачечной, которой принцесса помогла стать невестой знатного самурая. Эта маленькая, но талантливая серая лошадка с вечно опущенными глазами умела проникать туда, куда не ступало копыто стражи, и слышать то, о чём другие предпочитали молчать.

 Они отправились на закате, когда длинные тени делают мир неузнаваемым. Хотару накинула на голову капюшон из грубой ткани, скрывший её длинную шелковистую гриву и сильно загнутый рог — знак, по которому её мог узнать любой. Под копытами хрустели сухие ветки, из чащи доносились звуки, от которых по спине бежали мурашки, но принцесса не останавливалась.

 Они нашли ронина у подножия водопада, в скрытом гроте. Кадзе — так его звали — сидел у костра и чинил рваную юкату. Увидев принцессу, он не вскочил и не поклонился, только поднял глаза. Хотару объяснила, что хочет поблагодарить за спасение, но ронин лишь горько усмехнулся, заметив, что сделал то, что должен был, и получил за это сполна.

Принцесса топнула копытом, возмутившись несправедливостью, и и пообещала воспользоваться своим положением, но Кадзе посмотрел ей прямо в глаза — так, как на неё никто никогда не смотрел, — и спросил, что она может сделать. Отменить приказ отца? Пойти против воли матери? Она даже не может выйти из замка без сопровождения. Хотару хотела рассердиться, но что-то остановило её. Может быть, тихий свет в глазах жеребца. Может быть, то, как он говорил — не как слуга с госпожой, а как равный с равным.

 Она признала его правоту и попросила разрешения приходить снова. Кадзе долго молчал, глядя на огонь, а потом кивнул и указал копытом на место у костра. Он объяснил, что вход в грот трудно найти, а выход к морю перекрыт Цутиноко, так что сюда никто не придёт — даже те, кто ищет.

  И Хотару осталась, в этот раз и в последующие. Они встречались каждую неделю, потом каждые три дня, потом — каждый улучённый свободный вечер, когда звёзды зажигались над островом. Хотару приходила одна — Киё оставалась рядом, чтобы предупредить о приближении стражи. Они говорили о жизни, о справедливости, об устройстве мира. И каждый раз Хотару открывала для себя что-то новое — о чём ей никогда не рассказывали учителя при дворе.

 Кадзе, как оказалось, был из обедневшего самурайского рода. Его отец пал в одной из битв с ёкаями, когда Кадзе был ещё жеребчиком. Мать умерла от болезни, потому что лекарь не захотел ехать в бедный квартал без двойной платы. Он рос на улице, дрался за объедки, учился владеть оружием, подсматривая за тренировками богатых. Он выжил и стал лучшим воином улиц, но всё равно остался никем.

 Однажды, гуляя по гроту, Хотару заметила в дальнем углу брешь, откуда доносился шум прибоя. Она подошла ближе и замерла — сквозь узкий проход виднелось море, а в воде, переплетаясь как гигантские змеи, копошились угри Цутиноко. Их были десятки, а может быть, сотни. Они заполонили весь пролив, перекрывая выход к океану. Когда Хотару спросила, можно ли их убить, Кадзе ответил, что её отец запретил это под предлогом гнева о́ни, но на самом деле он боится, что без угрей никто не останется на острове и некому будет платить налоги.

Месяцы шли, и Хотару менялась. Те, кто знал её раньше, заметили бы это сразу — она стала тише, задумчивее, перестала участвовать в травле слуг и унижении просителей. Но при дворе младшую принцессу давно уже не воспринимали всерьёз. Рин и Ми вершили дела, родители управляли островом, а Хотару — что Хотару? Пусть себе развлекается.

 Но юная кобылка училась, и в её голове зрел план. Кадзе рассказал Хотару, что у угрей есть одна слабость — место на брюхе, что не покрыто чешуёй. Если ударить туда отравленным клинком, тварь погибнет в течение нескольких ударов сердца. Но просто так к ним не подобраться — чудовища чувствуют приближение пони и атакуют первыми. Нужно было отвлечь их, усыпить, заставить потерять бдительность.

  И тут Хотару рассказала о своём даре. С детства её учили магии звука. В её жилах текла та же сила, что и у древних певцов, которые могли одним словом заставить толпу затихнуть, а одним аккордом — подчинить себе волю слушателей. Родители видели в этом лишь инструмент управления подданными — когда принцесса играла на кото, даже самые непокорные вассалы склоняли головы. Но Хотару поняла, что этот дар можно использовать иначе. Если музыка действует на пони, почему она не подействует на чудовищ?

 Единорожка начала тренироваться тайком, в гроте, где звуки не долетали до замка. Она играла часами, пока копыта не начинали кровоточить. Кадзе сидел рядом, слушал и ждал. И однажды, когда её мелодия достигла крещендо, угри у выхода из грота замерли. Они не уплыли, не напали — они просто застыли, словно превратившись в камень.

 Хотару опустила уставшие копыта и улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, широко, как улыбаются жеребята, когда видят первый снег.

 Они разработали план. Хотару должна была сыграть в гроте, когда отец приведёт армию к проливу. Кадзе в это время должен был подобраться к вожаку, самому крупному угрю, и нанести удар в незащищённое брюхо. Если повезёт, остальные угри, оглушённые музыкой и обескураженные смертью вожака, станут лёгкой добычей для самураев. Путь к морю откроется, и те, кто давно мечтал о свободе, смогут уплыть.

 Но как заставить даймё нарушить собственный запрет и послать армию против угрей? Хотару знала как. И в глазах её загорелся холодный, опасный огонь. Единорожка сказала Кадзе, что ей нужен будет крепкий манекен.

 Всё было решено на совете, который собрали через три дня. Начальник стражи Такэда, старый воин с изуродованным в боях лицом, доложил даймё, что принцесса Хотару пропала. Она вышла на прогулку в лес с небольшой свитой, и на них напали монстры. Свита утверждала, что принцессу утащил один из зверей — свита видела, как чудовище уносит единорожку  в пасти, не убив ее. Ханако, сидевшая рядом с мужем, побледнела, но не от страха за дочь — от ярости, и принялась упрекать Хотару за неподобающее поведение. Кэнго оборвал её и потребовал подробностей.

 Такэда ответил, что берег обыскан вдоль и поперёк, но нашли только обрывки одежды принцессы, изорванные в клочья, и дохлых растерзанных кроликов. Хотару не было — ни в замке, ни в городе, ни в окрестных деревнях. Служанка Киё тоже исчезла, словно сквозь землю провалилась; свита не была уверена, возможно, её тоже утащили угри.

 Кэнго приказал собирать армию и прочёсывать все закутки берега квадрат за квадратом. Каро, старший советник, попытался напомнить о запрете, но даймё рявкнул так, что все вопросы отпали сами собой. Никто не заметил, как в дальнем углу зала Рин и Ми переглянулись. Они знали характер младшей сестры и догадывались, что всё это — не простое совпадение. Но говорить ничего не стали. Каждая думала о своём.

Армия Куроива выступила на рассвете. Сотни копыт — самураи в чёрных доспехах, лучники с длинными юми, копейщики с бамбуковыми яри. Впереди — сам даймё Кэнго, облачённый в парадную броню, отделанную золотом и перламутром. Он не надевал её уже много лет. Они пришли к проливу когда солнце уже клонилось к закату. Они увидели тени извивающихся угрей под водой, и стоило им подойти ближе, армия услышала пронзительный крик принцессы. Саму девушку нигде не было видно, источник звука так же был не ясен. Но все понимали: медлить нельзя.

 Но чудовища действовали на опережение, из пролива, перекрывающего выход в море, начали вылезать Цутиноко. Они были огромны — самые мелкие длиной с хорошую лодку, самые крупные — с целый корабль. Чешуя их блестела в лучах заходящего солнца, глаза горели жёлтым огнём. Чудовища взревели, и самый огромный из них, вожак колонии, ринулся на армию. Кэнго попытался отдать приказ к атаке, но голос его утонул в реве монстров.

 И тут из тени выскочил ронин. Кадзе двигался быстро, как ветер. Он нёсся по скользким камням, перепрыгивая через лужи, и в глазах его горела решимость, которую не могли поколебать даже самые страшные о́ни.

И тут, словно сила, ведущая одинокого воина, полилась музыка. Она лилась, как будто бы прямо из скалы — печальная, тягучая, как осенний ветер. Это было кото — древний инструмент, на котором играли ещё в эпоху первых даймё. Но в этой музыке было нечто большее, чем просто звуки. Она проникала в самую душу, заставляла забыть о страхе, о боли, о том, зачем ты сюда пришёл. Самураи замерли, опустив оружие. Даже Кэнго, несмотря на всю свою железную волю, почувствовал, как копыта становятся ватными. Угри замедлились, покачивались в такт музыке, словно змеи под дудочку заклинателя.

 Лишь одинокий ронин не слышал музыки — или слышал, но не поддавался. Слишком много лет он провёл в одиночестве, чтобы чужая мелодия могла завладеть его душой.

 У вожака Цутиноко, самого крупного угря, были глаза размером со стол. Он заметил приближающуюся опасность и зашевелился, пытаясь вырваться из транса. Его хвост хлестнул по воде, подняв волну, которая едва не свалила Кадзе с ног. Но ронин устоял. Он прыгнул, перекатился через скользкую чешую и вонзил свой клинок — отравленный, заговорённый, точившийся месяцами — прямо в незащищённое брюхо чудовища.

 Цукимото взревел. Звук был такой силы, что у стоявших на берегу самураев пошла кровьиз ушей. Угорь бился в агонии, круша камни, поднимая тучи брызг. Один из его ударов задел Кадзе — тот отлетел к стене грота и замер, не в силах пошевелиться. Но клинок уже сделал своё дело. Яд распространялся по телу твари, и через несколько ударов сердца монстр обмяк, перевернулся брюхом вверх и затих.

 Музыка стала тише, но всё ещё удерживала внимание угрей. Кэнго, наконец обретший голос, закричал, приказывая бить чудовищ. Самураи бросились вперёд. Сеча была страшной, но короткой. Без вожака угри, неспособные к сопротивлению, гибли десятками. Вода в проливе окрасилась в тёмно-багровый цвет. К закату всё было кончено — путь к морю был открыт.

 В глубине грота Хотару, обессиленная, выронила кото из копыт и упала на камни. Она играла несколько часов — до крови на копытах. Но она сделала это. Угри, лишившиеся вожака и оглушённые магией, были побеждены.

  В суматохе никто не заметил, как несколько семей, давно готовивших побег, столкнули на воду бамбуковые плоты. Шторма, много лет отрезавшие остров от большой земли, в последние годы стали тише — словно сама природа ждала этого часа. Плоты отчалили, когда первые звёзды зажглись на небе. Не все доплыли — волны и течение забрали многих. Но некоторые достигли восточных берегов, и весть о том, что пролив свободен, разнеслась по землям подобно лесному пожару.

В замок Куроива весть о побеге пришла через три дня. Кэнго рвал и метал, требуя найти и наказать беглецов, но было поздно, вслед за первыми плотами потянулись другие. На остров, наоборот, начали прибывать чужаки — купцы, искатели приключений, те, кто надеялся найти забытые сокровища или восстановить торговые пути.

Кэнго и Ханако старели с каждым днём. Горе, ярость и бессилие сделали своё дело — старый даймё уже не мог управлять так, как прежде. Его приказы игнорировались, налоги собирались с трудом, а самураи всё чаще поглядывали в сторону ронина, которого простой народ уже величал Цутиноко-гоэси — Убийцей Угрей.

Хотару не вернулась в замок. Она осталась в деревне, где Кадзе собирал восстание. К ней присоединились многие — те, кому надоела жестокость, те, кто потерял родных из-за налогов и казней, те, кто просто хотел справедливости. Армия росла не по дням, а по часам.

Рин и Ми, видя, куда ветер дует, приняли предложения о женитьбе от заморских правителей.  Они же первыми принесли предложение и убедили родителей, что единственный способ спасти династию — выдать младшую сестру за ронина. Это будет не поражение, а мудрый политический шаг, который успокоит народ и сохранит за Куроива хотя бы часть власти. Кэнго сопротивлялся, но Ханако, расчётливая и холодная, поняла, что выбора нет.

Хотару поставила родителям условие: она выйдет за Кадзе, если они отрекутся от престола в её пользу и признают все обвинения в жестокости публично. Кэнго задохнулся от ярости, но Ханако, холодно посмотрев на мужа, кивнула. Старая кобыла знала, что это лишь вопрос времени — их дни сочтены, а власть — всего лишь игра судьбы, в которую им когда-то довелось выиграть.

Свадьба состоялась в храме ками, под древними соснами, где когда-то первый из Куроива приносил клятву духам. Хотару была в белоснежном сиромуку, её загнутый рог украшали живые цветы. Кадзе надел простые хакама и катагану — накидку с гербом новой династии, который выбрала сама Хотару: летящая цапля, несущая в клюве ветку сакуры.

Старые правители не дожили до конца года. Ханако угасла первой — её сердце, давно превратившееся в лёд, просто остановилось во сне. Кэнго пережил её на два месяца, но умер в бреду, выкрикивая имя давно потерянного сына. В рядах старой знати поговаривали, что Хотару сама подсыпала им яд в вечерний чай.

Хотару и Кадзе стали править вместе. Он отвечал за армию и защиту границ, она — за законы и магию. Первым же указом новой правительницы был запрещён обычай загибания рога. Отныне ни одна кобылка не должна была страдать от этой боли.

 Но рог самой Хотару, загнутый с детства, так и остался кривым. И этот признак, словно насмешка над запретом, передался её потомкам. Жеребята новой династии рождались с загнутыми рогами — у одних больше, у других меньше, но ни один не был прямым. И чем дальше, тем больше загнутые рога распространялись по землям.

Так, вопреки запрету, загнутые рога распространились по всему региону. Это уже нельзя было искоренить — загнутый рог въелся в самую плоть, стал частью того, что пони считали своей природой. И много поколений спустя, когда Мистмейн уже бродила по тем землям, все единороги стали владельцами причудливых, изогнутых рогов.

В тихих чайных домах восточных провинций, где подают зелёный чай с рисовыми лепёшками, старые пони до сих пор рассказывают эту историю. Они не помнят имён всех правителей, не помнят дат сражений. Но они помнят Хотару — ту, кто полюбила ронина. И Кадзе — того, кто убил великого Цутиноко.

Говорят, что Мистмейн приходила послушать эти рассказы. Она сидела в углу, накинув на голову капюшон. А когда рассказ заканчивался, уходила в туман, не потревожив ни одной половицы.

А загнутые рога всё ещё можно увидеть на востоке. И каждый раз, глядя на них, вспоминай: не всякая традиция рождается из мудрости. Иная рождается из боли, которую один пони причинил другому, а потом назвал это судьбой.

Почтовый Дневник Дерпи Хувс 2 глава

?
Doctor_Bromв блоге Пони-писатели12 апреля 2026, 10:49
Всем привет, как и обещал вот 2 глава Почтового дневника Дерпи Хувс. По сути это просто продолжение 1 главы и их можно было бы соединить в одну, но как есть так есть. Извиняюсь если будут ошибки и неточности, я пока что не редактировал данный текст.

Глава 2Глава 2: 1 рабочий день (для записи)
День недели: Среда (всё же эта была она, даты тогда начну записывать с завтрашнего дня)
Время: 21:36
Сначала хочу сказать, что моё утреннее опоздание не было воспринято серьёзно, просто пришлось немного покраснеть перед посетителем, но ничего страшного, он был весьма вежливым жеребцом и не стал осуждать меня или косо смотреть в мою сторону. Что же перейдём к записи моего рабочего дня, сегодня я весь день была на почте, поэтому там только работа. Выводы ко дню напишу после записи там есть одна очень радостная запись.
Мой рабочий день начался неспешно, зашёл всего 1 пони, жеребец, которому нужно было отправить письмо. Я предоставила ему конверт и минут 30 наблюдала как он что-то пишет. После того как он отдал конверт мне, я глянула на адрес, оказывается письмо в Кантерлот, давненько я там не была, вежливо проводив этого жеребца, я бережно отнесла письмо в пустой мешок, с подписью «№1, В Кантр», ну он был не совсем пустой, просто по сравнению со остальными, ладно не важно.
Примерно до 10 часов я находилась в, городом одиночестве, зато у меня было время почитать свою любимую книгу «Сказания Эквестрии», это про старые исторические мифы и всё подобное весьма интересно, какие древние монстры и существа водились в наших краях, какие маги единороги с ними боролись, в общем затягивает. После моего спокойствия, началась буря. Один за другим, пони стали заходить на почту, я конечно привыкла к наплыву клиентов, но сегодня этот наплыв, таскал какие-то тяжеленые посылки, которые я еле-еле успевала перетаскивать на склад. Напряжение, которое мне пришлось пережить сегодня, не осталось без награды, часики пробили двенадцать, а это значит, что пришло время обеденного получасового перерыва.
Когда последний пони вышел, я проследовала за ним к двери и поставила на ней бумагу, на которой написано, «Почта временно закрыта, вашей Дерпи тоже нужно кушать и отдыхать и на это ей требуется всего 30 минуточек». Закрыв дверь на замочек и убедившись, что я осталась одна, можно было с чистой душой отправиться кушать. Я отошла на свой диванчик в комнате отдыха, достала термос c чаем и пару маффинов. Сегодняшние маффины у меня были с примесью вишнёвого варенья в тесте, я люблю вишню. Чай был заварен на ромашке и листьях зелёного чая. Данное сочетание прекрасно на вкус. Обед проходил спокойно, пока я кушала у меня было время наслаждаться видами из окна. Картина за ними всегда интересная. Так совпало что окна моей зоны отдыха выходят на городскую площадь, где я могу всё хорошо рассмотреть. Там всегда много пони, одни просто гуляют, другие спешат по каким-то важным делам, о которых мне никогда не суждено узнать, третьи приходят посмотреть на праздничные активности, которые всегда происходят на ней. Например сегодня, на площади проводилась игра по рисованию, там установили большой холст и каждый мог попробовать себя в искусстве, но я была вынуждена сидеть на этой «скучной» почте и просто смотреть на происходящее через стекло во время обеденного перерыва, но с другой стороны кто-то же должен быть на моём месте, и я горжусь тем что это я.
После обеда, мне пришлось немного размяться, как написано в памятке, насколько я помню, сотрудник должен заниматься физкультурой каждые 2 часа, чтобы его мышцы находились в тонусе для сохранения бодрости на протяжении всего рабочего дня. Лично моя разминка состоит из пятиминутного полёта и небольшой пробежке на месте, после этого я чувствую себя лучше и тело не ноет из-за долго стояния на одном месте, а после обеда не появляется чувство лени, заставляющее поваляться на диване лишние полчаса или больше. Как только на часах прозвучал удар, свидетельствующий о том, что мои полчаса вышли, я немедленно убрала с двери табличку и открыла её.
Вторая часть рабочего дня проходила тихо и не спешно. Пони приходили в основном чтобы отправить письма или что-то мелкое. Примерно к 4 часам, ко мне зашла моя подруга кремовая единорожка по имени Бон-Бон, мы с ней пообщались и, я рассказала, о том, что начала писать этот дневник, ей понравиласт данная задумка и она предложила идею. Её инициатива заключалось вот в чём: Бон-Бон принесёт мне диктофон, чтобы я могла записывать речь, которая окружает меня и свою в том числе, чтобы в дальнейшем или, когда будет свободное время фиксировать её в дневнике, так записи будут длиннее и интереснее, а то мои записи выглядят монотонно, скучно, вероятно в какой-то мере, недостоверно и безграмотно. Мы с ней пообщались ещё какое-то, время и она пошла к себе домой за диктофоном. До вечера ко мне зашли ещё немного посетителей ну и Бон-Бон которая занесла диктофон, а дальше было пусто, после восьми вечера никто не пришёл. Я подхожу ответственно к своей работе из-за этого закрыться раньше и пойти к себе домой желания у меня не появлялось, нет ну конечно оно появлялось, но не настолько сильное.
В 21:00 почта закрывается. Я прошлась по складу и другим помещениям выключив везде свет и проверив заперты ли двери и окна в тех местах где они есть. Когда я вышла на улицу по телу сразу пробежала лёгкая дрожь, сейчас середина осени, но ветерок уже был прохладный, как зимой. Закрыв центральную дверь, я попрощалась с почтой и полетела домой. Наверное, некоторые из читателей этого дневника задавались вопросом, трудно ли мне летать с косоглазием, отвечу, да это нелегко, а приземляться ещё тяжелее, поэтому я летаю медленно. Вернувшись домой я приготовила себе кушать. Мой ужин состоял из скромного набора: овощного салата и двух яблок. После этого ужина я принялась писать эту запись или как я пишу глава номер 2, 1 рабочий день для записи.
Итоги этой записи. Вы можете наблюдать как я пытаюсь изложить свою жизнь и работу, пытаюсь фиксировать какие-то события и детали этого процесса. Получается это последняя запись, состоящая непосредственно только из моих мыслей, с завтрашнего дня у меня будет диктофон, а значит я смогу ставить время конкретных событий, фиксировать разговоры и в общем записи больше не будут такими скучными и короткими. Также завтра у меня день приёма и доставки. Поясню, первую часть утра и до обеда я сижу в отделении и как обычно принимаю посылки и письма, а вот потом до конца своего рабочего дня я разношу всё это по Понивиллю, так что будет много общения с жителями нашего города, я постараюсь спланировать маршрут более интересно, ну а там посмотрим, как пойдёт. Итог 2. День прошёл отлично и продуктивно, я как всегда рада что провела его именно так, объявляю его законченным. (здесь должна быть большая точка, а не эта малютка.)

Легенда о лепестках, ставших чешуёй

?
Immortal_Parrotв блоге Пони-писатели8 апреля 2026, 19:04


А вот и самый первый фанфик в серии в порядке написания, и в целом мой первый фанфик! Шестой фанфик в серии «Мрачные сказки о прошлом».

Аннотация: Говорят, в полнолуние на глади озера безмолвия можно увидеть две тени: одну — лёгкую, словно лепесток лотоса, и другую — тяжёлую, как камень. Они кружат в вечном танце, и тот, кто осмелится напиться из тех вод, навеки теряет голос. Но что стоит за этой тайной? Всё началось с песни, которую спела одна принцесса на рассвете…

Читать на: Ponyfiction, FicBook.

Редакторы: Randy1974, RePitt, Shaddar.

Автор обложки: lyfffik

Приятного чтения!

P.S. Пятый рассказ
tabun.everypony.me/blog/stories/223196.html

P.P.S.
Целиком на Табуне без КВНЭта история почти затерялась в круговороте времени, но сегодня, малышка, я её тебе поведаю…

Давным-давно, бесчисленные тысячи лун назад, в землях, по которым ходила прекрасная Мистмейн, расположилось небольшое царство Гаосин. Правили им мудрые правители Ван Тянь и Ван Джия, и была у них дочь Лиан, прекрасная, слово цветок лотоса, с голосом тысячи соловьёв.

Каждый день она пела на восходе солнца, и все жители думали, что её пение помогает развеять ночную тьму.

Царство, скрытое в горах, процветало, легенды о прекрасной стране привлекали путешественников со всех городов и стран, и Ван Тянь и Ван Джия радостно принимали всех в своём царстве. Принцесса росла, и юная Лиан расцветала. Женихи со всего Эквуса мечтали посвататься за восточную красавицу.

Но женихи не стремились к сердцу Лиан. Одни грезили властью над процветающим царством, другие видели в ней лишь прелестный бутон, который хотели сорвать и выставлять как трофей перед гостями, а третьи вовсе словно безвольные куклы следовали воле родителей, желающих выдать своего сына за знатную кобылку. Но каждому отказывала принцесса с вежливым поклоном, ибо в глубине её лазурных глаз жила тоска по той единственной душе, что увидит в ней не яркий блеск золота, а отражение луны в воде.

Пролетали месяцы, принцесса росла. Родители печалились, слыша одинокие песни дочери, и не смели перечить девичьему сердцу. И никто не знал, что судьба уже точит свои когти, чтобы оборвать шелковые нити их безмятежной жизни.

В один из дней, когда Лиан пела на рассвете, разгоняя своим голосом последние клочья тумана, небо над горами почернело. Не тучи то были, а тень огромных крыльев. Дракон, золотая чешуя которого сверкала ярким пламенем заката, спустился в долину. Не для грабежа и не для пролития крови явился он. Заворожённый песней, что пронзила его каменное сердце, унёс он принцессу за облака, в своё логово, высеченное ветрами в неприступной скале. Думала Лиан, что настал её последний час, что падёт она жертвой гнева золотого чудища. Но не тронул дракон её острыми когтями. Лишь смотрел.

Дракон тот, Тяньлун было ему имя, уже давно скитался по свету. Видел он россыпи самоцветов в недрах гор, слышал грохот океанов и рёв вулканов, но никогда — ничего прекраснее утренней песни принцессы Гаосина. Он услышал не просто красоту, в ней он услышал душу, чистую, как первый снег на вершинах.

Поначалу страх обвил сердце Лиан цепкой змеёй. Но дни сменяли друг друга, и змея понемногу ослабляла свои кольца. Тяньлун не держал принцессу в клетке. Логово его было огромно, стены сверкали драгоценными камнями, а с высоких уступов открывался вид на облака, плывущие далеко внизу.

О подобной красоте она слышала лишь в историях путников, что побывали у дворца двух царственных сестёр-аликорнов.

Дракон приносил ей воду из источников, что чисты как хрусталь, и редчайшие плоды, что зреют лишь на высочайших горных пиках, куда не ступало копыто пони, не залетал ни один пегас.

Стоило страху промелькнуть в её глазах, он замирал и безмолствовал, не зная, что вызвало сей страх. Стоило принцессе начать затравленно озираться, ища путь для побега, дракон нежно и терпеливо давал ей успокоиться. А вскоре она заметила, что в огромных глазах, похожих на расплавленное золото, живёт не угроза, а великое одиночество тысячи лунных циклов.

Всё чаще она говорила с ним, и голос её, что прежде гнал тьму прочь, теперь разгонял мрак в его окаменелой душе. Тяньлун плохо владел языком пони, но юная принцесса стала мудрым учителем для дракона.

Однажды, когда полная луна залила логово серебром, Лиан запела. Не для того, чтобы разогнать тьму мира, а для него одного. Для дракона, который смотрел на неё так, словно она была единственным светом в его бесконечной ночи. И Тяньлун впервые за тысячу лет склонил свою огромную голову перед маленькой принцессой и из его глаз, горячих, как солнце, упала слеза.

Так, день за днём, в сердце Лиан, там, где жила тоска по дому, начал пробиваться росток иного чувства. Она поняла: дракон, похитивший её, подарил ей свободу — свободу быть не просто «восточным цветком» для женихов, не символом богатства, а просто собой. Он полюбил не её красоту и не богатства Гаосина, а её песню, её душу, полюбил в ней ту весну, которой никогда доселе не знал.

Шли годы, и у них родились дети — трое малюток, в которых дивно смешались чешуя дракона и мягкая шёрстка пони. Когда Лиан впервые увидела, как осторожно, кончиком когтя, их великан-отец касается их крошечных гривок, она поняла: её дом теперь не в долине. Её дом — там, где её сердце. А сердце принадлежало дракону —  Тяньлуну, её самому главному сокровищу.

Тем временем в царстве Гаосин воцарился траур. Король и королева словно увяли, не успела одна луна смениться другой. Они снаряжали отряды лучших воинов, но пики гор были безмолвны, а облака — пусты. Ни один бэтпони, грифон или пегас не могли достигнуть вершин тех ветреных горных пиков. Сердца правителей, истерзанные разлукой, не выдержали. Сначала угас Ван Тянь, словно догоревшая свеча, а вскоре за ним, обняв его прах, упокоилась и Ван Джия. Опустел трон, и царство погрузилось в тихую печаль, ибо даже соловьи перестали петь, оплакивая свой восточный цветок.

Но случилось чудо, обернувшееся горем. Спустя годы, когда надежды не осталось, у подножья горы, где брал начало ручей, питающий озеро Лотосов, появился дракон. Он не рычал и не плевался огнем. Он бережно нёс на спине ношу — Лиан, а рядом с ней, в складках его крыльев, сидели трое малюток, не то пони, не то драконов.

Зверь, что некогда похитил солнце их царства, вернул его, но солнце больше не могло греть. Узнав о смерти родителей, Лиан пала на землю у озера. Сердце её раскололось на тысячу осколков.

«Из-за меня, — шептала она, и голос её, прежде разгонявший тьму, теперь был тише шелеста травы, — погас свет двух лун».

Дни её превратились в ночи. Не в силах вынести груз вины, Лиан однажды, когда алый закат окрасил воды озера, шагнула в его прохладные объятия. И там, где она коснулась воды, всколыхнулась тина и поплыли по зеркальной глади белоснежные лотосы, каких свет не видывал. Каждый лепесток их хранил ноту той самой утренней песни, что когда-то пела принцесса.

Дракон, нашедший на берегу лишь тихие цветы, воздел голову к небу. Рёв его сотряс горы, пламя вырвалось из пасти и испепелило половину леса. В ярости, не помня себя, он кинулся к селению, желая сжечь весь мир, который посмел жить, когда его Лиан не стало. Он жег всё что мог и не мог: дома, сады, воспоминания.

Очнувшись среди пепла, дракон увидел ужас в глазах своих детей. Они смотрели на отца-чудовище и боялись подойти. И тогда, пораженный своим отражением в их зрачках, великий дракон дал обет. Самый страшный обет в своей бессмертной жизни — обет молчания. Он запечатал свою пасть, сковал свой голос, решив, что если слово его приносит лишь горе, то пусть отныне говорит лишь ветер.

Дети его остались править тем, что уцелело от Гаосина. От некогда великого царства осталась лишь небольшая затерянная деревушка среди гор. Драконья кровь, смешавшись с кровью принцессы, давала о себе знать: у одних потомков спина покрывалась чешуёй, у других — изменялся хвост, у третьих — вырастали причудливые фигурные рога вместо обычного единорожьего рога. Те, в ком кровь дракона была сильна, почитались за истинных наследников, достойных жить в священных землях. Тех же, кто рождался слишком похожим на пони, изгоняли прочь, чтобы не оскверняли память о великой любви и великой трагедии.

А сам дракон, Хранитель Молчания, долгие годы просидел на скале, не отрывая взгляда от озера, где плавали лотосы. Он тосковал, вспоминая о своей возлюбленной.

Однажды ночью, когда луна была полной и холодной, как его сердце, он тяжело поднялся в воздух и камнем рухнул в ту самую воду, что приняла его возлюбленную.

Воды сомкнулись над ним, и в то же мгновение озеро вздрогнуло. Глубокая печаль драконьего обета, его вековое молчание, его вина и его ушедшая любовь навсегда растворились в воде. С того самого часа озеро Лотосов обрело страшную силу: всякий, кто испил из него или окунулся в его воды, навеки лишался голоса.

Потомки его стали теми, кого ныне зовут киринами — детьми печальной любви, и каждый кирин несет в себе ярость и боль дракона — огненного нирика, ношу, что идёт сквозь поколения.

Говорят, в полнолуние, если долго всматриваться в то самое озеро, можно увидеть на поверхности две тени: одну — легкую, как лепесток, и вторую — тяжелую, словно камень. Они кружат в вечном танце, прекрасном,  словно песня принцессы.

Эта история почти канула в озеро безмолвия, но мы передаем её из уст в уста и ты передай её дальше, малышка Отем.