<< Предыдущий выпуск |

Небольшой (и не сильно удачный) эксперимент по смешиванию цветов.
Бродя по просторам этих ваших интернетов, мной были замечены синематографические доказательства, что из трех основных цветов можно намешать практически все нужные. Я видел как это делали акварелью, видел также как это проворачивали карандашами, и решил — почему бы не попробовать сделать это акварельными карандашами?
Картинко
Twitter
И нет, это оказалась не самая лучшая идея, ибо на бумаге намешать нужный цвет достаточно тяжело, а мешать отдельно — не имеет смысла (проще уж тогда акварель взять). Поэтому пришлось поверх приводить в более-менее удобоваримый вид другими цветами.

Кстати, пока я думал что нарисовать, в голову пришла мысля, что
геншиновские три лунные богини
основных цветов. Поэтому Луна и была выбрана жертвой эксперимента.

Привет, Табун! С большим перерывом, но всё же готова ещё одна вышивка гладью! И это эксперимент, ведь с хуманизациями прежде работать не приходилось. Постарался, чтобы соответствовала оригиналу, но в итоге вышло плюс-минус. Как бы там ни было, хорошо уже то, что довёл вышивку до конца)

Оригинал (Автор — silbersternenlicht)

Мне вчера подарили офигительную ручку-кисточку. Она как бы для каллиграфии, но рисовать ей тоже очень прикольно! Я рисовать не умею — но все равно захотелось что-то сделать!

<< Предыдущий выпуск | Следующий выпуск >>

— Вот так всегда…

Одиннадцатый фанфик в серии «Мрачные сказки о прошлом». После него в ожидании обложки еще одна часть и серия уходит на перерыв.

Аннотация: Эта история из времен, когда земли Эквестрии ещё дышали первозданной магией, а по тёмным чащам бродили твари, чьи имена ныне известны лишь архивариусам УМОРА. Послушай балладу о великом покорителе чудовищ и псе страшнее ночного кошмара.

Читать на: Ponyfiction, FicBook.

Редакторы: Randy1974, RePitt, Shaddar.

Автор обложки: Lepik

Приятного чтения!

P.S. Десятый рассказ
tabun.everypony.me/blog/stories/223841.html

P.P.S.
Без квн тутИстории о том, как Эквестрия укрощала свой дикий мир, стерлись из-за частоты и древности подвигов. Всякий жеребёнок знает о подвигах принцесс или Столпов, о том, как смех и доброта побеждали хаос. Но есть сказания куда более древние — те, что нашёптывают не у очага, а на краю старых курганов, где ветер пахнет вереском и палой листвой. Одно из них повествует о последней из рода Свордов и о Псе, что ждёт до сих пор.
Случилось это в те времена, когда земли Эквестрии ещё дышали первозданной магией, а по тёмным чащам бродили твари, чьи имена ныне известны лишь архивариусам УМОРА.
Род Свордов был славен от начала времён. Не было в восточных пределах семьи древнее и доблестнее. Их герб — два скрещённых серебряных меча на чёрном поле, и говорили, что в бою клинки эти сияют холодным лунным светом, рассекая тьму. Прадед, сэр Харроу Сворд, заковал в лёд вирма, что терзал долины Эквестрии. Дед, сэр Брайар Сворд, в одиночку сдержал натиск стаи кошмаров на перевале Ветров, и шрамы его были белее снега. Отец, сэр Брамбл Сворд, пал, прикрывая отход отряда от семиглавой гидры на болотах близ старого Мэйнхеттена, и щит его, расколотый надвое, поныне висит в Зале Клятв. Все они были сильны — не только сталью мускулов, но и сталью духа. Они представляли собой величие. От их потомков ждали не меньшего.
И вот последней в этом роду родилась она — Грасс. Единственная дочь сэра Брамбла, кобылка, на которую возлагали все надежды угасающего древа. Но природа, щедрая к её предкам, отвела от Грасс своё копыто. Уже с первых дней было видно: кобылка растёт хрупкой, как сухой стебель на осеннем ветру. Кости её были тонки, а копыта хрупки, и даже простая пробежка по плацу оставляла её задыхающейся у края. Лекари качали головами: кровь Свордов, но тело — не меч, а тростинка. Как будто имя, ей данное: Грасс — Травинка — стало насмешливым пророчеством. В семье, где каждое копыто было выковано для битвы, она казалась ошибкой, недописанной строкой в великой саге.
Когда сэр Брамбл не вернулся с болот, его боевые товарищи, суровые жеребцы в побитых доспехах, собрали совет. Не могли они бросить сироту, последнюю кровь Свордов, на произвол судьбы. Из уважения к павшему герою Грасс взяли в орден — не воином, конечно, а смотрительницей лазаретных трав, подавальщицей свитков и хранительницей очага в казармах. Она носила плащ с гербом — двумя серебряными мечами, — но мечи эти были кобылке велики, как и пылившийся в оружейной отцовский доспех.
Орден, приютивший её, звался Братством Серебряного Клинка. Он был основан прадедом Грасс, Харроу Свордом. То были рыцари, поклявшиеся охранять границы земель пони от чудовищ, что выползали из тёмных уголков мира. Их крепость стояла на восточном рубеже, среди вересковых пустошей, где туман по утрам был густ, как овечья шерсть. Пони в воронёных доспехах уходили в дозор, возвращаясь с трофеями или не возвращаясь вовсе, и звон оружия был их вечной песнью. Сила правила здесь безраздельно: сила копыта, сила духа, сила магии. Того, кто не мог держать щит, не считали ровней.
Грасс знала это слишком хорошо. Знала по шёпоту за спиной — «Сворд без меча», «взяли только за былые подвиги рода», «позор имени отца». Знала по взглядам — косым, жалостливым или насмешливым. Знала по тому, как ей никогда не давали в копыта ничего тяжелее котелка. Она не роптала, лишь делала свою работу: поила раненых горькими настоями, сидела с умирающими, на что не у всех рыцарей хватало храбрости, помнила имена всех павших и всех живых.
У неё было сочувствие — то, что рыцари называли «телячьими нежностями», — и Грасс не стыдилась его. У неё была смелость — не та, что ревёт в атаке, а та, что встаёт каждое утро под косые взгляды и всё равно идёт вперёд. У неё было упорство — единственное, что роднило её с великими предками. Если она начинала дело, то доводила до конца, будь то варка снадобья или изучение старых бестиариев при свете лучины, в тишине, пока другие спали.
Однажды осенней ночью, когда луна висела низко и была рыжа, будто старый, верный щит, в крепость примчался гонец. Он был взмылен, а глаза дики, и принёс весть о чудовище, что объявилось в Диких землях, у реки Данкриг. Трёхглавый пёс невиданных размеров, с шерстью, как застывшая лава, и воем, от которого стынет кровь даже у бывалых воинов. Дозоры бежали, не принимая боя. Пастухи-земнопони говорили, что зверь этот — сам Цербер, монстр из подземного мира, вырвавшийся на поверхность, чтобы сеять ужас.
Совет Братства постановил: выслать карательный отряд. Лучшие клинки должны были изрубить тварь, пока она не набралась сил.
Грасс слушала эти речи, и что-то в них было неправильно. Сочувствие её, это странное чутьё на чужую боль, подсказывало иное. Гонец твердил об ужасе и рыке, но когда кобылка тихо спросила, убил ли, покалечил ли зверь кого-нибудь, гонец запнулся. Нет и нет. Пугал — да. Но ни одного тела. Пёс метался у скал, выл по ночам, но не нападал первым. Грасс подумала, что он напуган, чужой здесь и боится — как она сама. Она попыталась сказать об этом на совете, но на неё посмотрели как на умалишённую. Один из старших офицеров, жеребец с гривой, заплетённой в боевые косы, бросил через плечо, чтобы кобылка сидела у своих трав и не позорила имя отца ещё боле.
И тогда она решилась.
Той же ночью, когда карательный отряд ещё только точил клинки, Грасс взяла лёгкий меч для юных послушников, седельную сумку с бинтами да целебными мазями и вышла в Дикие земли. Не ради славы. Не чтобы что-то доказать. А потому что кто-то должен был попробовать не убить, а понять.
Путь её лежал через вересковые пустоши, где туман клубился у самых копыт, и через старый лес, где деревья срослись корнями так, что образовали арки. Она скакала всю ночь несмотря на слабость крови, костей и копыт, замедляясь лишь когда тропа становилась слишком крутой. Смелость Грасс была тихой: она не пела боевых гимнов, а просто переставляла копыта, шаг за шагом. Упорство её было старым, как сама земля: она не повернула назад, даже когда с холмов донеслось эхо того самого воя, от которого шерсть вставала дыбом.
На рассвете она нашла пса.
Он лежал в каменной лощине у излучины реки, огромный, как холм. Три головы покоились на вытянутых лапах, и каждая была размером с одного из величайших воинов ордена. Шерсть — жёсткая, чёрная, в колтунах и засохшей крови. В боку торчал глубоко засевший обломок копья — видно, какой-то отряд уже пытался его «усмирить». Пес поднял все три пары глаз — жёлтых, как старый янтарь, — и зарычал. Рык этот был подобен грому, идущему из-под земли. Любой рыцарь взял бы меч на изготовку. Грасс не стала.
Она остановилась. Медленно, очень медленно опустилась прямо в мокрую от росы траву. Копыта её дрожали — от страха, не от холода. Но она заговорила. Голос её был тих, как журчание реки, и в нём не было ни угрозы, ни мольбы, а только правда. Она назвала себя — последняя из рода Свордов, та, над кем смеются и кого держат из жалости. Она сказала, что знает, каково это — когда тебя боятся и не понимают. И спросила: ведь он никого не убил, правда?
Рык стих на мгновение. Левая голова склонилась набок, совсем по-собачьи. Грасс продолжала говорить — просто так, без заклинаний и приказов. Об отце, павшем на болотах, о запахе лазарета после битвы, о том, что она тоже боится, но всё равно здесь. Грасс не тянулась ко псу, не пыталась коснуться. Просто сидела, сложив копыта, и разговаривала с трёхглавым чудовищем как с перепуганным щенком.
К закату тот перестал рычать.
На вторую ночь она промыла ему раны. Пес дёрнулся, когда кобылка коснулась обломка копья, но не укусил. Она вытащила гигантскую занозу — осторожно, зубами, потому что копыта были слишком велики для такой тонкой работы. Пес взвизгнул всеми тремя пастями, но вытерпел. Грасс приложила компресс из тысячелистника и облепихи, замотала рану льняными бинтами, что несла в сумке.
На третью ночь, в час, когда луна стояла прямо над головой, огромный пёс положил среднюю голову кобылке на колени и заснул. Две другие бдили — одно ухо торчком, одно прижато, — но дыхание было ровным, спокойным. Грасс сидела не шевелясь, боясь разбудить, и слёзы текли по её щекам — впервые не от горя, а от странного, огромного счастья.
Она осталась с ним. Выходила, выкормила тем немногим, что могла добыть, — рыбой из реки, кореньями, а когда припасы кончились, стала совершать тайные рейды в крепость за едой, несмотря на то что путь был далёк. Ночами, пока другие спали, Грасс крала со столов остатки еды и везла в лощину. Пёс ждал её каждый раз, и каждый раз его шипастый хвост начинал выбивать дробь по камням при её появлении.
Кобылка прятала его долгие месяцы. Нашла пещеру в скалах, глухую, скрытую корнями старого дуба, — там пес мог лежать незамеченным. Грасс навещала его каждую свободную минуту. Учила командам — не таской, а лаской: сидеть, ждать, тихо. Он слушался её, как ни один боевой пёс не слушался своего хозяина, потому что повиновался не страху, а любви. Иногда они просто сидели вместе у реки и кобылка рассказывала псу истории — те, что слышала в детстве, о древних королях и звёздных зверях, а он слушал, положив одну из голов ей на спину.
Однако всё тайное поздно ли или рано становится явным. Кто-то из молодых оруженосцев, заметив, что со столов ночью пропадает еда, которой он и сам был не прочь поживиться, выследил Грасс.
В один серый, слякотный день, когда туман был так густ, что не видно собственных копыт, отряд рыцарей вышел к пещере и увидел их вместе. Мечи на изготовку, зазвенела сталь. Цербер вскочил, три пасти оскалились, и рык его был таков, что с ближних деревьев сорвало листву. Рыцари замерли — даже самые храбрые из них никогда не видели такой ярости в таком огромном теле.
Но Грасс встала между ними.
Маленькая, хрупкая, в заштопанном плаще с чужим гербом на плечах, она вытянула копыто — одно-единственное — и коротко приказала: тихо, мол, свои. И Цербер замер. Все три головы повернулись к ней, жёлтые глаза моргнули. Рык стих, сменившись низким, почти обиженным ворчанием. Монстр лёг у копыт, как огромный сторожевой пёс у ног пастушки. Рыцари стояли, опустив мечи, не в силах вымолвить ни слова. Слабейшая из них сделала то, чего не смог бы сделать ни один клинок.
С того дня всё изменилось. Весть о Грасс Сворд, приручившей трёхглавого пса, разнеслась по всей земле. Насмешки смолкли. Те, кто вчера шептался за её спиной, теперь искали её совета. Она не стала мелочно мстить да злорадствовать — просто продолжала делать то, что умела: заботиться, понимать, терпеть.
Когда Совет Братства собрался решать судьбу Цербера, Грасс заговорила. Она не требовала и не угрожала. Она объяснила, что этот пёс — не порождение тьмы, а древний страж, рождённый самой землёй для охраны границ между мирами. Он не злой — лишь потерянный. И вместо того, чтобы убивать его или изгонять, она предложила иное: построить темницу для чудовищ, тех, что действительно опасны, и поставить Цербера её стражем. Добровольным. Верным. Не в клетке, а на почётном посту.
Так был заложен Тартар.
Строили его долго, в глубоком ущелье среди чёрных скал. Грасс сама выбирала место — там, где магия земли была так сильна, что стены держали любые чары. Цербер ходил за ней повсюду как привязанный. Три его головы по-разному выражали любовь: левая норовила лизнуть в ухо, правая приносила палки и булыжники в подарок, многие из которых пошли на строительство, а средняя просто смотрела — долгим, преданным взглядом, от которого у старых вояк щемило сердце.
Когда строительство завершили и заперли за первыми узниками тяжёлые врата из зачарованной бронзы, Грасс уже была стара. Грива её поседела, шаг стал тяжелее, но глаза — те же, медовые, упрямые, живые — светились по-прежнему.
Она подвела Цербера к воротам, велела ему сесть и долго стояла, положив копыто на его громадный нос. Она назвала его своим хорошим, любимым хозяйкиным псом и наказала охранять эту дверь. Он лизнул её — сразу три языка прошлись по мордочке, как бывало всегда, когда он пытался утешить Грасс, а она смеялась и отмахивалась. Только на этот раз никто не смеялся.
Она ушла на поверхность, к солнцу. Умерла от старости в своей постели, в маленькой комнате при крепости, глядя на герб Свордов — два скрещённых меча, — и знала, что прожила жизнь не зря. Она не стала великим воином, но стала чем-то большим: основательницей нового пути. Братство Серебряного Клинка со временем переросло в Управление Мониторинга, Обнаружения и Разведки Аномалий — УМОРА. Не каратели, но исследователи. Не палачи, но стражи. Их эмблема — два серебряных меча на чёрном поле, скрещённые также, как на старом гербе, но между ними теперь сияет капля росы — символ той, кто была слабее всех и оказалась сильнее всех.
А Цербер ждёт.
Проходят века, сменяются эпохи, возводятся и рушатся замки, а он сидит у врат Тартара, огромный и вечный. Шерсть его стала седой, глаза потускнели, но он не двигается с места. Раз в год, в ту самую ночь, когда Грасс ушла к солнцу, он поднимает все три головы к невидимому небу и издаёт тихий, протяжный вой — не грозный, а печальный, как ветер над вересковыми пустошами. И в эту ночь даже самые лютые узники Тартара замолкают, потому что даже тьма склоняется перед верностью.
Он верит: однажды она вернётся. Придёт к воротам, положит копыто ему на нос и скажет те же слова, что говорила при жизни. И ради этого он будет ждать вечность.

(Кликабельно)

— Привет, друзья!

— Лето в разгаре, и, наверное, никто не будет спорить, что это хорошо. Ну, а ессли вам всё же не по нраву лето… Ну, уж Лучшая Пони-то вам по нраву, наверное? Иначе зачем сюда пришли... Так что прошу под кат!

<< Предыдущий выпуск | Следующий выпуск >>