"Поня: Военное дело" Глава 8-я: Небольшое отступление - Волшебницы Древнего Эр: Дела сердечные
+56
ChaosCrash13в блоге Пони-писатели26 июля 2015, 06:01
Оглавление и глоссарий
Продолжение. Начало на: http://tabun.everypony.me/blog/stories/136755.html
Волшебницы Древнего Эр: Дела сердечные
(продолжение)
Современные эквестрийцы нередко называют времена Империи Эр «Временем смертных принцесс», а многие единорожки вздыхают по ушедшей эпохе, когда рогатые магессы неоспоримо правили практически третью всего народа пони. Такое отношение имеет под собой веские основания: наследие Империи в виде красивейших построек, немалых чародейских знаний и развитой философии единорогов все еще поражает воображение, а кровь древних волшебниц до сих пор сильна и, похоже, теперь никогда не уйдет в забытье, отчетливо проступая в единорогах и пегасах Грифоньей империи. Но так ли романтична и хороша была жизнь тех, кто создал это чудо понячьей истории? Как жили сами легендарные чародейки, коими так восхищаются современные пони? Давайте взглянем на это поближе.
Жизнь древней магессы, как и жизнь любой другой смертной пони, начиналась в утробе ее матери. С того самого, чем, как кажется современным пони, гордые и всемогущие чародейки были совершенно равны прочим пони. Увы, это было не так. Вопросы пола, любви и продолжения рода были тем самым, что заставило современниц выдумать поговорку «несчастна как волшебница».
Это первая часть этой статьи, посвященная отношению древнеэрских чародеек к вопросам любви, рождения и воспитания потомства. И начнем мы с зачатия.
Согласно верованиям эрчанок, Молестия, единорожье божество любви, плодородия, рождения жеребят и покровительница слабого пола, неприкрыто нелюбила волшебниц. Как гласят легенды, некогда магессы отдали первенство в споре трех божественных сестер старшей из них, Светилу, за что получили от благодарной богини свое волшебное могущество и были прокляты разозлившейся Молестией, отобравшей у чародеек право распоряжаться собственными сердцем и лоном. По всей видимости, так мифологически были отображены те евгенические усилия, что на протяжении столетий предпринимали над самими собой семьи магесс.
В повседневной же жизни это означало то, что волшебницы не имели права распоряжаться своим женским естеством — оно принадлежало роду. Род определял то, когда, от кого и сколько раз кобылке беременеть. Ни о какой любви речи даже не шло (это чувство среди волшебниц, вынужденных страдать от невозможности объединить сердца с любимыми, наоборот считалось негативным, той самой «насмешкой Молестии»). Даже самое соединение волшебницы и «запретного жеребца» носило до безобразия утилитарное название: «церемония продолжения рода» или даже просто «случка». При этом церемонии продолжения рода были делом строго внутрисемейным и подразделялись на две разновидности: «посвящение Молестие» и собственно сами «церемонии продолжения рода».
«Посвящение Молестии» совершалось тогда, когда юная кобылка лишалась девственности, и было весьма значимым семейным праздником. Считалось, что в это время поняшка впервые вступает в царство божества плодородия, а потому должна произвести на откровенно недолюбливающую волшебниц богиню благоприятное впечатление, дабы та не мучила кобылку слишком сильно при дефлорации, не отобрала у нее плодородие, не чинила вреда во время беременности и не организовала какую каверзу при родах. Это было крайне важно, так как Молестия, по поверьям единорожек, все время вынашивания, беременности и родов имела абсолютную власть над пони и обладала весьма переменчивым и капризным характером.
Во время этой церемонии юную волшебницу обряжали в особое платье, разнившееся от местности к местности и долженствующее показать смирение чародейки, входящей во владения обиженного божества. Непременно приглашалась жрица Молестии (служительницам богини обязательно подносились определенные подарки) или, если семья была не очень богата (а таких хватало: большая часть родов чародеек владела весьма небольшими наделами земли либо не владела ею вовсе, зарабатывая на жизнь исключительно своим колдовским искусством), сама готовящаяся к потере невинности поняшка направлялась в храм Розовогривой, где специально для этой церемонии были построены отдельные покои. Также семьей готовился банкет и продуктовая жертва (чаще бананами, но Молестия была не против и других продолговатых фруктов-овощей и даже хлебобулочных и кондитерских изделий), должный как задобрить все то же самое мстительное божество, так и просто сделать событие поинтереснее («Праздник без закуски, что жеребец без ствола», похабная пословица древнеэрских пони).
Как правило, юную чародейку и «запретного жеребца» представляли друг другу в последний момент. Согласно легендам, такова была воля проклявшей волшебниц Молестии: «и будете вы отныне такими шаловливками, каких от своего сотворения нашей матерью Эквестрия не видела, и станет для вас соитие с жеребцом редким праздником, которого вы алкать и бояться в единое время будете». Хотя, надо заметить, поню при этом разрешалось (а часто от него этого даже требовали) какое-то время тайно понаблюдать за взволнованной волшебницей, для чего магессы и жрицы Молестии прибегали к разнообразным ухищрениям: от «дырявых» портьер и тайных комнаток до наложения чар иллюзий и «волшебных глаз».
По представлению пары друг другу, юная чародейка должна была испросить у божества в лице ее жрицы прощения за нанесенную когда-то ее предками Молестии обиду, после чего кобылку и жеребца отправляли в специальные покои, где они действительно оставались наедине, «в саду Молестии, где волшебниц не ждут». В это же время родственницы дефлорируемой устраивали разнообразные гадания, силясь понять то, как все пройдет и не устроит ли Розовогривая, иногда бывающая хуже самого Дискорда, какую пакость. Что касается «скрещивающихся» (цель соединения пони была кристально ясна для любой волшебницы, вынужденной с молодых лет заживо хоронить свои чувства), то, теоретически, жеребец был в это время волен делать с кобылкой все что захочет. Но на практике пытался обращаться с нею как можно более мягко. Так как с него потом спросят: если поняшка после соития будет не в слишком хорошем состоянии, то усилиями волшебниц и жриц «запретному жеребцу» небо с овчинку покажется. Зато в первый раз с поня не требовали обязательного зачатия и не торопили, давая возможность как следует познакомиться с юной кобылкой, поговорить с ней и покрыть ее «по всем правилам» и с немалым для себя удовольствием. Что уж говорить о том, что «запретным жеребцам» нравилось участвовать в церемониях «Посвящения Молестии»? Собственно, допуск их к этим церемониям во многих семьях чародеек использовался как один из мотивирующих факторов, позволявших волшебницам как-то сживаться в одной семье с угнетаемыми ими волшебниками.
По прошествии какого-то времени, специально определяемого жрицами Молестии на основании предварительного придирчивого мед.осмотра поньки и поня, подслушивания через стену (жрицам, в отличие от волшебниц, можно) и толковании воли божества через предусмотрительно оставленные в покоях смотровые глазки, «молодые сердца» вынимали из комнаты и разводили по разным спальням, после чего устраивали пирушку и подносили продовольственную жертву Молестии. После ночи, проведенной раздельно, «запретный жеребец» имел право подходить к дефлорированной и просить ее допустить до себя, а главы семьи не имели права ему в этом препятствовать: «два сердца» были «на границе садов Светила и Молестии», так что решать, переступить эту границу или нет, могли только они. Подобный статус пара имела вплоть до родов, после каковых волшебница опять считалась не больно-то Молестией и любимой.
Стоит отметить, что во время любой церемонии, связанной с божеством плодородия, жрицами использовался особый лексикон, называемый «именами Молестии». В частности, при дефлорации единорожки (не только волшебницы) пару называли «сердцами», девственную поняшку называли «кобылкой» или, реже, «жеребенком», а после дефлорации «матерью», жеребца же именовали до «жеребцом», а после — «отцом».
Стоит отметить, что в отношении «крылатых волшебниц», к которым относились род Эквина и некоторые другие, имелись определенные нюансы, делавшие церемонии «Посвящения Молестии» в этих семьях несколько отличающимися от обычаев прочих родов магесс.
Во-первых, если дефлорируемой была пегаска, то на время той части церемонии, что была отведена представлению волшебницы божеству, юная магесса надевала особый корсет, плотно прижимавший крылья к бокам, и фальшивый рог. После чего просила Молестию не только простить ее за дела предков, но и за то, что обманом пользовалась, хоть и не в полной мере, ее дарами, прикидываясь пегаской.
Во-вторых, если вместо «запретного жеребца» (ими могли быть только единороги) случка происходила с пегасом, то жрица Молестии не приглашалась (но дары в храм отправлялись, на всякий случай), а ее функции выполнял сам жеребец, как любимец ветреного божества. Так же при этом никто пару в «покоях Молестии»/«покоях продолжения рода» не запирал: пегас был волен вести поняшку туда, куда ему вздумается, что часто оказывалось каким-нибудь живописным местом вдали от населенных пунктов или уединенным облачком с особенно интересными видами. Соответственно, никакого контроля за парой со стороны прочих магесс не было. Вполне обычным считалось исчезновение крылатого жеребца с юной чародейкой на несколько дней, с последующим возвращением домой вымотанной, но счастливой поняшки на хребте своего кавалера.
Такое доверие к пегасам у «крылатых волшебниц» объяснялось сразу двумя причинами. Первое, нередко эти пегасы происходили из семей чародеек, а потому были воспитаны как настоящие волшебники и отлично осознавали степень своей ответственности перед собственной семьей, кобылкой и ее родственницами. Второе, если к делу дефлорации волшебницы привлекался простородный пегас, то и это бедой не было: своими связями с «крылатыми магессами» небесное племя дорожило, так что чародейки могли быть уверены в том, что за жеребцом все время «прогулки по саду Молестии» будет присматривать изрядное число внимательных глаз.
Если «Посвящение Молестии» было событием праздничным, отмечаемым всем родом чародеек и обставляемым со всей возможной торжественностью, то «церемония продолжения рода» или просто «случка» была вещью нарочито «серой», утилитарной. Что, впрочем, не делало ее менее волнительной для самой готовящейся к церемонии волшебницы.
«Церемония продолжения рода» была, фактически, сильно урезанной версией «посвящения Молестиие», при которой не было места особым празднествам, а религиозная часть была сжата до простого устного обращения к божеству с просьбой продолжить род (подарки жрице также не полагались — только плата за проведение обряда). Сама церемония считалась лишь прелюдией к главному делу. Немаловажным отличием было и то, что во время обряда длительность пребывания кобылки и жеребца в «покоях Молестии» определяли не жрицы, а главы рода. Что весьма негативно сказывалось на моральном состоянии и настрое как самой покрываемой чародейки, так и покрывающего ее мага. Дело было в том, что семьи магесс не так уж и редко для случек своих дочерей арендовали друг у друга «запретных жеребцов», что позволяло избежать близкородственного кровосмешения (число магов в гареме одной семьи обычно было недостаточно для полноценного удовлетворения ее нужды в зачатии жеребят). Но эта, вполне рациональная, практика была весьма плоха для эмоциональной составляющей отношений между полами. Проще говоря, главы семей не хотели платить лишнего и всячески подгоняли жеребца как можно быстрее «сделать» волшебнице жеребенка, что лишало всяческого удовольствия и поня и кобылку. Тут нужно сказать о том, что, хотя расчет между волшебницами обычно шел за целые дни предоставления «запретного жеребца» другой семье, в Эр было широко распространено мнение, что вероятность зачатия жеребенка зависит не столько от кобылки и ее состояния, сколько от жеребца и числа раз, когда он заполнил поняшку семенем. Именно этим большинство эрских медиков объясняло небольшую частоту жеребостей изнасилованных закатными рыцарями или лесными варварами легионеров. В Империи же авторитет военных, включая военных медиков, был куда выше авторитета «гражданских».
Именно на «церемониях продолжения рода» некоторые неумные или озлобленные «запретные жеребцы» по полной отрывались на своих поработительницах-волшебницах, множа нехорошую славу чародеев и заставляя магесс становиться еще большими шаловливками. Чему в немалой степени способствовали и понукания со стороны старших магесс: понь мог с чистой совестью сразу же взять такой темп, что заведомо был болезнен для кобылки, оправдываюсь перед ее родственницами за причиненную чародейке боль тем, что, дескать, хотел успеть сегодня побольше раз наполнить поняшку. Конечно, истинные мстительные мотивы таких магов были очевидны всем, но жадность нередко заставляла глав родов проглотить и ложь, и обиду, нанесенную их плачущей родственнице.
После завершения «церемонии продолжения рода», как и в случае с «Посвящением Молестии», следовали периодические добровольные случки вплоть до родов. Которые, правда, могли прервать (и в случае с арендованными жеребцами, как правило, прерывали, когда становилось ясно, что поняшка «готова») главы семьи. В данном случае от жеребца всегда требовали зачатия. И чем скорее, тем для него лучше. «Запретные жеребцы» были существами подневольными, несмотря на свой высокий номинальный статус.
Помимо волшебниц, свою версию «церемоний продолжения рода» имели аукзилы. Хотя они формально были «просторогими» пони и в класс магесс официально не входили, но по духу, укладу и крови (волшебницы нередко делились со своими союзницами «запретными жеребцами» или забирали их сыновей в свои гаремы, а также использовали семьи аукзил как пристанище для «порченных чародеек») были близки волшебницам. По крайней мере, аукзилы, единственные в Империи, в полной мере понимали магесс и безоговорочно оказывали им поддержку в любом начинании.
Одной из самых серьезных наград для «воплощенных теней волшебниц» было право понести от «запретного жеребца» семьи-патрона, что обеспечивало будущему жеребенку аукзилы превосходные ум, тело и магические способности.
Подобных наград удостаивалась далеко не каждая пони из семей “полуволшебниц”. Так что каждый случай «сестринской дележки жеребцом с подругой по эрскому табуну» был большим праздником не только для самой удостоенной награды единорожки и ее рода, но также и для семьи ее патронов и всех других служащих ему семей аукзил. Хотя официально аукзилы были «просторогими» пони, и Молестия к ним претензий не имела, разрешая распоряжаться своим кобыльим естеством так, как они сами сочтут нужным, но не отметить такое счастливое событие было нельзя. В первый день, когда счастливая аукзила должна была подпустить к себе выбранного для этого «запретного жеребца», она устраивала гулянку для своих товарок и покровительствовавших ее семье волшебниц. Такие неофициальные празднества называли «прощанием легионеров», так как на них обычно собирались боевые подруги готовящейся к предстоящей жеребости «полуволшебницы»: аукзилы, стражницы и волшебницы-лекари, называвшиеся «домашними» постольку поскольку.
Типичное «прощание легионеров» было гулянкой в тесном кругу служилых чародеек и аукзил, проходившей вдали от семейных владений рода магесс-покровителей устроительницы (это мог быть как выезд на природу, так и посиделки в специально снятом для этого кабачке). Во время этого празднества приглашенные поздравляли «полуволшебницу» с предстоящей ей счастливой судьбой, магессы картинно завидовали (широко ходило поверье о том, что зависть чародейки — к легкой беременности и здоровому потомству), делали ей небольшие подарки, угощались, танцевали, травили байки, заключали пари на различные кобыльи темы, касающиеся виновницы торжества, и развлекались другими способами. Кроме вина: эрчанки превосходно знали о пагубном действии алкоголя на будущее потомство.
Тут же присутствовал и «запретный жеребец», которого приглашали наряду с кобылами. Именно он, как наиболее сведущий в делах молестных (аукзилы были ощутимо суевернее своих патронов, так что искренне верили в мистическое чутье сильного пола в делах продолжения рода), определял тот момент, когда следует закругляться с целомудренным весельем и переходить к тому, ради чего, собственно, все тут и собрались.
Волшебник мог как отвести поняшку в какое-нибудь укромное место, так и покрыть на виду у всех. Это зависело от местных нравов, обычаев данной конкретной семьи волшебниц и их аукзил, а также от степени разгоряченности гостей ожиданием предстоящего действа: кобылицы могли просто потребовать от жеребца «чпокнуть» хозяйку праздника прямо на месте, дабы ни у кого не осталось сомнений. В отличие от «церемоний продолжения рода» волшебниц, на «прощании легионеров» «запретного жеребца» никто всерьез не торопил (и даже делали ставки на то, сколько раз кобылка успеет кончить прежде, чем это сделает жеребец), а потому случки были не только многократными, но и весьма длительными и приятными для обоих партнеров, заканчиваясь лишь тогда, когда кобылка начинала просить пощады. Впрочем, делала она это не в одиночку: обычно эмоции на «прощаниях легионеров» кипели настолько, что весь праздник заканчивался свальной шаловливостью всех кобылок со всеми. Увы, к великому разочарованию волшебника, без вина чародейки и аукзилы не могли настолько потерять самоконтроль, чтобы самовольно подпустить к себе «запретного жеребца».
В последующем «полуволшебница» совершенно открыто встречалась со своим «запретным жеребцом» вплоть до родов, которые завершали период их плотской близости. Правда, уже целомудренные отношения между аукзилой и отцом ее жеребенка продолжались и позже (впрочем, обычно маг был хорошо знаком с назначенной ему «полуволшебницей» задолго до того, как ему приказали ее крыть). Так как все время романа чародея и аукзилы старшие волшебницы не «стояли за душой» ни того, ни другой, то подобные отношения обычно были весьма теплыми и не лишенными романтизма. Что в полупридушенной жесткой половой дисциплиной личной жизни «запретного жеребца» было очень заметным светлым пятном, заставлявшим обычно инфантильных гаремных поней с большим трепетом и внимательностью относиться к чувствам аукзилы, нередко вызывая этим зависть некоторых из волшебниц, чувства которых маги ни в грош не ставили.
В случае аукзил семей «крылатых волшебниц», не так уж редко так же обладавших крыльями, «прощания легионеров» тоже имело некоторые особенности.
Во-первых, аукзилам-пегаскам, несмотря на их фактически смешанную кровь, обычно хотелось жеребят от пегасов, а не от «запретных жеребцов», беременность от которых им полагалась в качестве награды. Так что они просили у своих патронов заменить награду на благословение соединиться с одним из пегасов-«сломанных рогов» семьи, и благополучно его получали.
Тут стоит сделать небольшое отступление. Дело в том, что «сломанный рог»-пегас отнюдь не был тождественен ординарному «сломанному рогу». Это не были отбракованные родом жеребчики-слабые маги: как правило, смесь пегасьей и единорожьей крови даровала крылатым волшебникам огромную магическую силу (то есть способность быстро и высокоманевренно летать и легко оперировать атмосферными явлениями). Но, к счастью (как считали сами пегасы), им не было места в гаремах других родов волшебниц, а потому чародейкам приходилось просто изгонять своих сыновей из семьи. Формально. На деле жеребцы-пегасы жили под одной крышей со своими родственницами, вели с ними общее хозяйство и подчинялись главам рода. То есть, фактически, были полноправными членами семьи чародеек. Включая и половую дисциплину, которая запрещала им делиться своим семенем со встречными-поперечными. Правда, в последнем им делались определенные послабления в отношении пегасок, в которых магессы не видели никакой угрозы своим жеребятам. Зато таковую угрозу они вполне закономерно видели в потомстве своих собственных аукзил, терпимо, как и их патроны, относившихся к кровосмешению между пегасами и единоргами. Так что аукзилам, одаренным немалой волшебной силой, приходилось просить у волшебниц разрешения соединяться с их братьями и сыновьями. Впрочем, сами «полуволшебницы» находили такое положение дел вполне справедливым.
Во-вторых, гулянки «прощания легионеров» в этих семьях были куда масштабнее и разнузданнее, что современницы объясняли примесью пегасьей крови, а современные историки — особенностями воспитания «крылатых волшебниц» и их союзниц, а также доступностью противозачаточных средств в Безрогом поясе. В частности, среди волшебников-пегасов было принято на посвященные предстоящему материнству аукзилы вечеринки вваливаться всей стаей, часто прихватывая и «запретных жеребцов» вместе с половиной крылатых чародеек семьи. Что в итоге приводило к настоящим оргиям, выливавшимся в большое число весьма довольных пони (включая поставщиц еды), разнообразные сплетни самого скабрезного характера и отличную выручку лекарей и знахарок, лечивших перетруженные подхвостья и вымечки всласть погулявших кобылок.
С этим же был связан обычай семей «пегасьих грелок» делать чувствительные денежные подарки на «прощание легионеров»: они компенсировали затраты аукзилы на организацию праздника.
Империя Эр была создана волшебницами и ради волшебниц. Это была магократическая страна, управляемая потомственными чародейками, выделявшимися из числа прочих единорожек ростом, силой, статью и, конечно же, волшебным могуществом, полученными в результате вековых евгенических программ, проводимых семьями магесс над самими собой. Волшебницы в Империи были единственной возможной властью, их свобода была неприкосновенна, их слово стоило дороже слова любого другого пони, только они могли занимать большинство важных военных и гражданских постов, только им закон разрешал магию во всей ее полноте. В общем, чародейки были хозяевами жизни в Империи. И, как это ни странно звучит, многие эрские пони считали рождение волшебницей проклятьем. Резона на это у них было ровно два.
Во-первых, все волшебницы были военнообязанными и должны были регулярно нести воинскую службу на благо Империи. Конечно, военная служба в Эр, созданном самой воинственной частью единорожьего рода, была почетна и только через нее чародейка могла занять хоть сколько-либо значимую государственную должность, а «просторожка» — получить гражданство. Но далеко не все пони были склонны (да и способны) взять оружие в телекинетическую хватку, рот или подвесить под животом связки флешет. Большинство поняшек в Эру Дисгармонии были существами мирными и неагрессивными, готовыми выбрать путь меча только в крайнем случае, когда просто не остается иного выхода. У волшебниц же такого выбора, увы, не было. Чародейки от рождения были предназначены становиться воительницами. Да, Империя не заставляла всех волшебниц нести действительную военную службу, большую часть времени ограничиваясь лишь набором в легионы стражниц и магесс милитариа. Но каждая «домашняя волшебница» знала, что в час нужды ей придется встать в строй и использовать свою магию в целях убийства и разрушения. Это осознание было довольно тяжело для рогатых пони. Тем более что забывать о своем долге чародейкам даже в мирное время не позволяла Империя. Каждая волшебница по достижению двенадцати лет (считалось, что магессы, любимицы Светила, взрослеют быстрее прочих единорожек) была обязана ежегодно выполнять определенные работы на благо Империи. Будущие стражницы и магессы милитариа вместе со сверстницами-аукзилами под патронажем действительных легионеров отправлялись в учебные походы, а «домашние чародейки» проходили обязательные военные сборы. Также «домашние волшебницы», в качестве компенсации за свою неполноценную службу, исполняли различные вспомогательные функции («принеси-подай-сбегай за вином») при чиновницах и бесплатно или за чисто символическую плату оказывали мелкие волшебные услуги гражданам и прочим подданным Эр. Последнее они были вынуждены ежегодно делать всю оставшуюся жизнь, если только не попадали на военную службу (ряд чиновничьих должностей в Империи считались военными, так что работницы государственной машины нередко были освобождены от данной обязанности).
Во-вторых, евгеника, давшая волшебницам их силы, была же и их наказанием: чародейка не имела права распоряжаться ни собственных лоном, ни собственными чувствами. Вопросы продолжения рода были сугубо в ведении глав семейств магесс, имевших в вопросах репродукции чародеек власть близкую к абсолютной: глава семьи с поддержкой своих товарок могла даже против воли заставить забеременеть любую из своих родственниц, свести с подходящим, на ее взгляд, жеребцом или запретить даже думать о том поне, который, по мнению семейного совета, волшебнице не подходит. Главы семейств могли даже лишить своих родственниц права на материнство, запретив им иметь жеребят. Последнее, правда, происходило исключительно редко, когда волшебницы были абсолютно уверены в том, что «Молестия из мести испортила лоно бедной кобылки» и ничего иного, чем рождения неполноценного жеребенка от нее ожидать не приходится. При всем при этом волшебницам по умолчанию запрещалось жеребиться без разрешения на то семейного совета. Если же таковое событие происходило (насилие и нежеланная жеребость считались профессиональными рисками для служащих на границах с Закатным королевством и лесными конунгатами легионеров, а также никто не отменял глупостей, на которые могли идти юные волшебницы во время гормональной бури, характерной для молодого возраста), то судьбу жеребенка решала отнюдь не мать, рисковавшая по завершению вскармливания выменем его вообще больше никогда не увидеть (эрские граждане, особенно семьи аукзил, с удовольствием удочеряли детей волшебниц), а все тот же совет глав семейства. Само собой, все это порождало весьма специфическое отношение волшебниц к беременности, родам и воспитанию жеребят. Вот об этом мы сейчас и поговорим.
Деторождение в семьях магесс было одновременно долгом каждой волшебницы, большой ответственностью, мистическим действом и желанной наградой для чародеек. Как правило, рогатые волшебницы за свою жизнь приносили семье минимум двух жеребят. При этом участие «домашних волшебниц», магесс милитариа и стражниц в воспроизводстве рода магесс было неодинаковым.
Несмотря на все уважение, которым пользовались стражницы, при принятии решений о продолжении рода они расценивались главами семейств (которые, как бы глупо это ни звучало, сами нередко были стражницами) как пони второго сорта, которым дозволялось иметь жеребят по остаточному принципу. Это было связано с двумя немаловажными аспектами жизни волшебниц. Во-первых, основным направлением евгенических усилий чародеек было увеличение волшебных сил рода, а присущие магессам стать, красота и отличные физические показатели рассматривались как приятное дополнение к чародейскому могуществу. Стражницами же становились самые слабые в магическом плане члены семейств. Так что боевые чародейки беременели относительно редко и относились к жеребости как к чему-то желанному, очень светлому и ценному. Впрочем, семьям магесс все равно нужно было поддерживать и увеличивать свою численность, так что стражницы редко когда приносили за свою жизнь менее чем двух жеребят. Исключая, конечно, те случаи, когда боевые волшебницы гибли раньше, чем успевали исполнять свой кобылий долг перед родом. Во-вторых, стражницы несли военную службу, формируя из себя офицерский корпус Империи и составляя костяк ее элитных подразделений. Само собой, беременная пони для военной машины не представляли совершенно никакой ценности, а потому жеребость всех легионеров (а не только волшебниц) строго регламентировалась целым сводом правил и постановлений, призванных и сохранить армию Империи, и не лишить поняшек возможности продолжить свой род. Сложную схему ротации легионеров, очередности жеребости и систему градированных по возрастам отпусков по уходу за жеребенком землянину, привыкшему к тому, что в армии служат куда более неприхотливые мужчины, представить сложно. Но, тем не менее, все это имело место быть и работало как часы.
Для «домашних волшебниц» же беременность была именно обязанностью, которую они беспрекословно исполняли, но никаких восторгов на ее счет, в отличие от стражниц, не выражали. Собственно, главы семейств сводили своих щедро наделенных волшебной силой «домашних» родственниц с подходящими жеребцами при первой же возможности. Во времена Республики даже считалось, что перманентная беременность есть нормальное состояние «домашней волшебницы». Само собой, что при таком подходе, когда лоно кобылицы беспрестанно эксплуатировалось, «домашние волшебницы» быстро старели и рано умирали, в республиканские времена зачастую не переживая своих сестер-стражниц, ведущих тяжелую и опасную жизнь воительниц. С установлением Империи ситуация изменилась: Домина Эквина, сама бывшая «домашней магессой», ввела в законодательство Эр ряд документов, регулировавших вопросы воспроизводства в семьях чародеек и наделявших магесс правом на «кобылий отдых». Конечно, в то время эти законопроекты, бесцеремонно вторгшиеся в ранее считавшуюся неприкосновенной внутреннюю политику родов магесс, были встречены ропотом. Но против воли императрицы чародейки пойти не посмели: все отлично понимали, что сестрица-стражница венценосной единорожки, прославленная Викта Эквина Секунда, с бунтовщицами церемониться не будет. Законы о признании некоторой личной свободы и кобыльего достоинства волшебниц, которые сначала пришлось через силу проглотить семействам чародеек, а потом ставшие их второй натурой, ограничили воспроизводство магесс, но сделали их жизнь куда как лучше. По крайней мере, выражение «несчастна как волшебница» вскоре потеряло свою остроту и из разговорного языка окончательно переселилось в литературный. Рассматривать эти изменения в обществе эрчанок можно по-разному, но на тот момент реформировавшему армию Эр уже не нужно было постоянно восполнять потери среди чародеек, а прием в семью магесс новых родов с завоеванных или полудобровольно присоединившихся территорий снимал проблему их заселения лояльными пони. Зато эта самая лояльность Империи среди волшебниц, благодаря принятым законам, возросла на порядок: получившие право быть пони, а не только источником жеребят и битов, «домашние магессы» стали прочной опорой единству страны. С тех пор понятия половых прав и кобыльей рекреации прочно вошли в культуру магесс и вывели такое явление как «кобылица для рождения» за пределы нравственности и повседневной жизни эрчанок.
Что касается позднее появившихся магесс милитариа, то их отношение к деторождению было сродни таковому стражниц. Но беременность воспринималась талантливыми боевыми чародейками также и как синоним отдыха. Дело в том, что, несмотря на все евгенические потуги магесс, рогатых пони, сочетавших в себе незаурядные магические способности, физическую доблесть и воинственный нрав, было не очень много. А потому легионам постоянно не хватало магесс милитариа. Могучие боевые чародейки ценились командирами, уважались сослуживицами и пользовались большой популярностью, граничащей с преклонением, среди невоенных пони. Но, в отличие от стражниц, магессы милитариа почти не знали отдыха: они постоянно были востребованы то там, то здесь. А потому в принципе не получали длительных отпусков, а увольнялись из армии чуть ли не старухами. Единственный способ отдохнуть от военной жизни для магессы милитариа заключался в возможности быть отозванной семьей для рождения потомства. Так что материнство для боевых волшебниц становилось двойной радостью. Но, к большому сожалению как самих волшебниц, так и глав семейств, желавших побольше жеребят от столь замечательных кобылок, легаты с большой неохотой отпускали магесс милитариа домой. Так что беременели эти чародейки чуть ли не так же редко, как стражницы, а своих жеребят, после того как отымали от вымени, зачастую видели лишь урывками вплоть до того дня, когда им исполнялось двенадцать, и дети магесс милитариа могли присоединяться к подразделению матери. Понимая непростую судьбу боевых чародеек, Империя делала для их жеребят исключение и разрешала, под ответственность матери, зачислять в легионы на правах «лагерной прислуги» при окте магика родительницы. Также среди эрских военных имелся негласный закон: офицеры закрывали глаза на то, что, зачастую, магессы милитариа протаскивали на службу и оставленных в семье сыновей, которые, по-хорошему, в войске без особого распоряжения и соответствующего сопровождения вообще появляться не должны были. Но душевное равновесие магесс милитариа, как считало большинство легатов, стоило возможных неприятностей с гражданскими властями (к тому же, всегда был шанс договориться: в Империи нередко гражданские власти комплектовались отнюдь не гражданскими пони). Плюс к этому, у офицеров был и корыстный интерес: магесс милитариа не хватало всегда и везде, а среди жеребчиков-чародеев, бывших от природы гораздо крупнее и агрессивнее кобылиц, подобрать подходящую кандидатуру на роль боевой волшебницы было куда проще, чем среди слабого пола. Конечно, длительное время подобные вещи совершались полузаконно (в Эр считалось, что место «запретного жеребца» в гареме, а не в армии или имперской канцелярии), когда, к примеру, «запретный жеребец» Мунспирит из рода Спаркл вдруг в легионном реестре оказывался кобылицей Мунспирит Глайдихорн (по имени семьи-владелицы), по документам получал «месячные дни», проходил гинекологические осмотры и даже умудрялся рожать. Но, тем не менее, особенно никто «запретным жеребцам» в октах магика или штабах легионов (умение жеребцов нестандартно мыслить, приносившее «на гражданке» им много неприятностей, в армии ценилось) не удивлялся. Конечно, существовали определенные проблемы встраивания высокорожденных единорогов в быт почти полностью кобыльего, исключая отряды энсиферок и крылатых, организма армии. Но это отступление не о них.
Все три вышеперечисленные группы волшебниц рассматривали зачатие, беременность и роды также и как действо сугубо мистическое, во время которого они вступали на территорию могучего, порою жестокого, и крайне негативно настроенного к волшебницам божества. О зачатии и посвященных ему церемониях магесс мы уже говорили ранее, но на этом религиозные практики продолжения рода у чародеек только начинались.
Будучи весьма подкованы в медицине, волшебницы, тем не менее, испытывали мистический трепет перед тем, как в их утробах возникает новая жизнь. Беременность среди магесс считалась одолжением Молестии нелюбимомым ею чародейкам. В залог этого долга, согласно эрским верованиям, бралась жизнь поняшки: Молестия, будучи ветреным и порою очень жестоким божеством, могла в любой момент отобрать у беременной кобылки ее жизнь или жизнь ее жеребенка, не говоря уже о том, что волшебница могла быть искалечена в процессе родов (некоторые из семей магесс имели наследственные дефекты строения таза, сильно затруднявшие деторождение) или лишиться молока (куда более распространенный порок волшебниц), что заставляло семьи магесс заранее искать кормящих пони и заручаться их обещанием помочь и спасти жеребенка от голодной смерти в случае, если Молестия посмеется над его матерью. Для того чтобы лишний раз не злить божество плодородия, волшебницы все время беременности находились под наблюдением не только лекаря, но и жриц Молестии, дававших советы чародейкам о том, как задобрить их патрона. Также на время беременности и вскармливания жеребят чародейки вплетали в свои гривы или повязывали на ноги красные ленты (цвет крови, в которой рождается новая жизнь — один из символов Молестии), долженствующие показать божеству покорность гордых чародеек, готовых ради ее даров на время признать первенство средней из божественных сестер.
Роды были не менее волнующим и преисполненным мистики событием для чародейки, чем зачатие. Согласно представлениям волшебниц, для них это был весьма небезопасный период времени, так как именно через роды мать покидала Сады Молестии — владения ветреного божества, где воля средней из божественных сестер была законом. Будучи непостоянной и весьма капризной, Молестия могла не пожелать лишиться власти над чародейкой и вместо того, чтобы помочь ей разрешиться от бремени, могла искалечить или даже убить поняшку. Чтобы не допустить этого, за несколько дней до ожидаемого срока родов родственницы беременной чародейки посещали храм Молестии и там перед алтарем брали на себя унижающие их краткосрочные обеты (по верованиям эрчанок, Молестия нелюбила волшебниц), в обмен моля божество помиловать их родственницу и дать той легко и без мучений (ряд семей магесс имели наследственные дефекты строения таза, делавшие для них роды весьма нелегким испытанием) породить жеребенка. Не обходилось и без жертв, которые с удовольствием принимали жрицы Молестии.
Роды обычно проходили на дому, для чего в жилище волшебниц приглашались дипломированный врач и жрица Молестии. Последняя не только исполняла культовые обязанности, но и была повитухой. Ведь жрицам божества жизни полагалось разбираться в стихии своей покровительницы: служительницы Молестии были известны как хитрые сводницы, искусные шаловливки и неплохие лекари (в плане лечения ран им было далеко до дипломированных хирургионов и лекарей, но в иных, более, хм, «бытовых», проблемах пони они разбирались весьма неплохо). В отличие от церемонии зачатия, при родах чародеек никого из помещения, где свершалось таинство рождения жеребенка, не выгоняли. Жрицы считали, что увиденное послужит славе Молестии и поумерит спесь волшебниц. Как правило, служительница Молестии приходила не одна, а с помощницей или рабыней, дабы та оказывала помощь тем из присутствующих магесс, кому во время родов станет плохо. Как это ни странно звучит, но многие чародейки реагировали на зрелище родов точно так же, как и жеребцы. Возможно, это происходило из-за того, что волшебницы, с одной стороны, до дрожи в коленках боялись Молестии (хоть на пони и кичились своей независимостью от нее), с другой, в отличие от «просторогих» пони, для которых с самого жеребячества кобылье предназначение было чем-то само собой разумеющимся, магессы были довольно невежественны в вопросах продолжения рода, зная их в теории, но не примеряя на себя роль матери вплоть до того момента, как им самим придет черед исполнять кобылий долг перед семьей.
Помимо жрицы Молестии при родах обязательно присутствовал имперский хирургион с помощницей. Данный специалист был призван спасти волшебницу, если Молестия заартачится, и дело примет плохой оборот: Империя считала себя в силах тягаться и с богами, если их действия идут вразрез с интересами Эр. Наиболее обычными способами помощи были обезболивание чарами или зебрскими зельями и рассечение лона при узком тазе (операция не была любима эрскими медиками, но, в силу наследственных дефектов некоторых родов чародеек, в ряде провинций выполнялась регулярно). Практиковалось и чревосечение (уровень развития медицины того времени и живучесть эквестрийских пони позволяли выходить поняшку после полостной операции), но оно считалось крайней мерой. Дело в том, что в то время легенды о нелюбви Молестии к чародейкам воспринимались с полной серьезностью, а потому, дабы избежать дальнейших «покушений Молестии на жизнь матери», после извлечения жеребенка у поняшки иссекалась матка, считавшаяся средоточием силы божества плодородия в теле кобылицы. Понятное дело, что на такие крайние меры, оставлявшие волшебницу калекой на всю оставшуюся жизнь, шли только от безысходности. Но, тем не менее, некоторые семьи волшебниц, имевшие определенные семейные особенности строения, могли «похвастаться» тем, что часть их молодых поняшек после первых же родов навсегда лишались возможности исполнять свое кобылье предназначение. Но все эти ужасы происходили только в том случае, если роды шли атипично.
Если же роды протекали нормально, то после извлечения жеребенка незамедлительно определялся его пол, и если это оказывалась кобылка, пуповина рассекалась ножом (новорожденная волшебница должна быть «отсечена от матери лучом Светила», а металлы в Эр считались затвердевшим солнечным светом), если же это был жеребчик, то перекусывалась жрицей Молестии (этим подчеркивалось то, что родившийся не является магессой). После чего жеребенок прикладывался к вымени матери, сама роженица, в знак одобрения Молестией, получала мазок красной краской по рогу, лбу и ушам, а жрица принималась за послед. По последу проводилось гадание о судьбе родившегося жеребенка. Его правила были довольно запутаны и противоречивы, а предсказания давались в максимально туманной и непонятной форме. Так что, как правило, волшебницами, в отличие от «просторогих» эрчанок, они игнорировались. По завершению гаданий жрицы Молестии забирали с собой рожденный послед и прядку из гривы роженицы и уходили восвояси. После чего происходило представление новой чародейки семье и, если был день, Светилу. Если же солнца не было видно, то жеребенок представлялся божеству чародеек следующим утром: малыша выносили на солнце, как бы показывая Светилу, и представляли полным именем, заверяя богиню в том, что этот жеребенок из племени ее любимиц, а услугами Молестии волшебницы пользовались вынужденно. После чего на ухо новорожденной повязывалась короткая белая или золотистая нитка. На этом церемония завершалась, и жеребенка возвращали матери.
В случае с семьями «пегасьих грелок», как и при церемонии зачатия, имелись небольшие нюансы. Отец жеребенка, если он был пегасом, присутствовал все время родов, поддерживая родящую поняшку. Он же принимал жеребенка и прикладывал его к вымени матери. В остальном в действия жриц Молестии он не вмешивался, хотя иногда ему могли доверить рассечь/перекусить пуповину. По уходу жриц, ему же доставалась функция нести жеребенка при представлении его Светилу. При этом пегас должен был заверить божество в том, что не имеет ничего ни против его самого, ни против волшебниц, и предпримет все от жеребца зависящее, дабы оградить новорожденного от пакостей со стороны покровительствующей пегасам Молестии.
Воспитанию жеребят в эрском духе отводилось очень важное место в жизни чародеек. Оно начиналось с самого раннего возраста и в своей основе содержало такие важные для магесс понятия, как долг перед Эр, долг перед семьей, любовь к магии и осознание своей избранности Светилом.
Воспитание юных волшебниц в рамках этих четырех принципов начиналось от рождение. Причем, это не были просто красивые слова. Чародейки считали дух и тело тесно взаимосвязанными между собой, а потому не видели большой разницы между дисциплиной духа и дисциплиной плоти. С самого рождения тела юных магесс родители начинали закалять различными процедурами, из которых наиболее популярны были контрастные, воздушные и солнечные (волшебницы считали себя мистически связанными с солнцем) ванны. При этом магессы старались как можно чаще колдовать рядом с колыбелью жеребенка, а так же обвешивали ее различными чародейскими артефактами. Считалось, что так новорожденная единорожка с самого раннего детства сможет прочувствовать и полюбить магию.
Позже, когда единорожка подрастала и худо-бедно училась передвигаться по новому для нее миру, к дисциплине тела присоединялось и воспитание ее духа. Сначала это были просто сказки, которые мать и ее сестры читали жеребенку, и различные красочные фокусы, показывать которые подрастающему поколению считала своим долгом каждая взрослая чародейка. Но уже с трех лет юным магессам и магам старшие поручали какие-то простенькие самостоятельные задания по хозяйству, очень строго спрашивая за их исполнение. Это должно было научить кобылок и жеребчиков ответственности и самостоятельности. Наказания же и поощрения, обычно групповые, должны были учить их стойкости и коллективному чувству: за проступок одного жеребенка страдали все его сверстники, как и за успех любого из них награду получали тоже все (но совершивший, само собой, наказывался или поощрялся чуть больше). Наказания были разнообразны и зависели во многом от тех, кто их осуществлял. «Домашние чародейки» были мягче, предпочитая внушения и наказания неприятными поручениями: от банального «стой в углу» до покраски заборов и помощи садовнику. Стражницы были строже, предпочитая слово дополнять поркой и «сушилкой» — подвешиванием провинившихся поняшек за хвосты на натянутую между двумя столбами веревку так, что их копытца не касались земли. Впрочем, на поощрения старшие чародейки тоже не скупились, проявляя в них немалую фантазию. Причем, говорить о том, из чьих копыт жеребятам было приятнее получать награду сложно: вечно занятые «домашние волшебницы» не скупились на сладости и мелкие чары, не требовавшие много времени, тогда как отдыхавшие дома от службы стражницы с удовольствием тратили свое время на совместные с подрастающими поняшками затеи.
В этом же возрасте начинались активные телесные (бег, плавание, поднятие тяжестей) и чародейские (на концентрацию внимания) тренировки. Из последних наиболее популярны были «две истории» и «тренировки с платьем». Во время первого две «домашние волшебницы» собирали жеребят вокруг себя и начинали читать им две разные сказки, требуя, тем не менее, следить за развитием событий лишь в одной из них. По окончанию чтения чародейки расспрашивали своих юных родственниц о том, что они услышали. Второе же было более популярно среди стражниц. На рог юной поняшке надевался матерчатый чехольчик («платье»), после чего старшая волшебница требовала от младшей накачивать свой рог магией и одновременно следить за действиями и словами стражницы. Ткань, которую специально подбирали погрубей, раздражала возбужденный магией рог, мешая жеребенку сосредоточиться и следить за своей старшей родственницей. Но за отвлечение взрослая магесса наказывала жеребенка стискивая телекинезом его ушки или нанося по ним удары гибким прутиком. Что уж говорить, подходы к воспитанию жеребят сильно разнились у «домашних волшебниц» и стражниц, между которыми не утихали споры по поводу того, как правильно воспитывать подрастающее поколение.
С четырех лет молодые чародейки приступали к собственно изучению магии и интенсивной тренировке рогов на выносливость. Эти два занятия, как правило, совмещались путем постоянных упражнений в сотворении простых заклинаний. Впрочем, практиковалась и тренировка путем длительного использования телекинеза и заклинания свечения рогом. Одновременно с этим жеребят отучали пользоваться ртом и копытами как инструментом в повседневной жизни, заставляя полагаться лишь на телекинез. Это, с одной стороны, способствовало магическому развитию жеребенка. С другой же, четко отделяло его от «просторогих» сверстников (кроме детей аукзил, чье воспитание шло примерно в том же русле). Правда стоит отметить, что в семьях «пегасьих грелок» подобное не практиковалось, дабы не разделить рогатых и крылатых чародеек. Впрочем, среди «крылатых волшебниц» было так же принято привлекать к делу воспитания подрастающего поколения жеребцов (волшебницы с легким сердцем поручали жеребят братьям-пегасам). Что в итоге придавало пони этих родов некий особый колорит, необычный для Эр, но отлично известный среди дворянства Закатного королевства и полосатых обитателей Зебрики под названием «папкины дети» и «эти далеко пойдут, если не убьются».
Одновременно с тренировками магических способностей юным волшебницам и волшебникам начинали преподавать грамоту (считалось, что магессы умственно взрослеют быстрее, чем прочие единорожки), азы воинского ремесла (жеребчики учились ему не всегда) и этикета, а так же обучали искусству манипулировать другими пони и самим сопротивляться манипуляциям.
К семи годам старшим магессам уже становилось ясно то, кто из юных чародеек станет «домашней волшебницей», а кто стражницей. Так же приблизительно определялись «запретные жеребцы». С этого возраста в воспитании жеребят намечалась специализация.
Подающие надежды чародейки оказывались целиком и полностью во власти «домашних волшебниц». Их активно натаскивали в естественных и волшебных науках, математике, истории и юриспруденции, поручали самостоятельные научные изыскания по различным дисциплинам (от зачарования до топографии), знакомили со светом, чародейским, ремесленным и научным сообществами провинции, интенсивно обучали премудростям материнства и воспитания жеребят.
Будущих же стражниц, хоть формально и не отделяли от более способных сестер и продолжали натаскивать в чародействе, но окончательно передавали в копыта воительницам. В это время будущие боевые чародейки еще теснее сводились со сверстницами-аукзилами и вместе с ними тренировались физически, обучались военному и воинскому искусствам, азам кузнечного дела, а так же ремеслу управления прочими пони и полевой медицине. Тренировки подчас были очень интенсивными, а наказания жеребят за ошибки — суровыми (прозвища «разлинованные крупы» и «стиранные попонки» юные стражницы и аукзилы получили не просто так). Но это с лихвой компенсировалась эквитарным духом и гордостью за свое новое положение, которые активно прививались старшими. К тому же, как это ни странно звучит, в свободное от занятий время жеребята демонстративно освобождались от какого-либо надзора, получали практически полную свободу и могли вытворять все, что захотят. Отвечая за результаты своих приключений собственными крупами, разумеется. Зато, в отличие от своих способных сестер, от рассвета и до заката занятых учебой, юные стражницы и аукзилы могли после занятий сходить покупаться на речку, исследовать близлежащие холмы, выдвинуться в поход за тумаками к деревню «просторогих тупицам», сбегать за леденцами на рынок или поудить рыбу вместе с живущим неподалеку грифоном, с открытыми ртами слушая недоступные понячьему пониманию байки пернатого хищника.
Кстати, стоит сказать, что некоторые юные «домашние магессы», которых старшие наметили в магессы милитариа, получали определенные, довольно существенные, послабления в строгом обучении способных чародеек. В обмен на это они проходили ту же полувоенную подготовку, что и не слишком сильные магически жеребята. Свободное время, которое им специально, в ущерб учебе, выделяли взрослые, они так же проводили с юными стражницами и аукзилами. Не без оснований считалось, что боевой чародейке без надобности очень многие тонкости мирной жизни, тогда как умение владеть собой, своим телом и духом других пони ей, как будущей боевой офицеру и наиболее мощной боевой единице в распоряжении эрских легатов, жизненно необходимо.
По достижении двенадцати лет все молодые магессы и маги проходили «Испытание рога», на самом деле бывшее более формальностью и демонстрацией честности рода магесс, но для юных пони являвшейся переломным событием в жизни. По окончанию (но не по результатам! они были лишь рекомендацией для глав рода) этого чародейского экзамена, заключавшегося в исполнении утвержденного избирающейся из числа магесс коллегией «доверительных арбитров» списка магических упражнений и контролировавшегося ею же, юных лошадок разделяли на способных к магии «домашних волшебниц» и «запретных жеребцов» и слабых чародейски стражниц и «сломанных рогов». О судьбе жеребчиков в статье написано отдельное отступление, а потому сейчас она разбираться не будет. Что касается кобылок, то новоиспеченные «домашние волшебницы» проходили очень домашнюю церемонию посвящения в полноправные члены семьи и получали амулеты в виде рога и искр на фоне солнечного диска («избранница Светила»). Стражниц же всей семьей утешали и говорили им о том, что время почета для них еще придет.
По достижении четырнадцати лет (официального нижнего возрастного порога, когда магесса могла быть призвана в армию) молодые стражницы, к тому времени уже просто рвавшиеся в легионы из-под опеки старших родственниц, проходили церемонию инициации в воительницы и получали медальон в виде перекрещенных рога и копья («копье Светила»). Точно такую же церемонию проходили те «домашние волшебницы», что все это время готовились как магессы милитариа, но медальон они получали иной: рог и искры без символа солнца («печаль Светила»). Во время данной церемонии гордым посвящаемым вручали оружие и доспехи, а так же присутствовавшая на ней имперская чиновница припонно делала запись о том, что прошедшие ее пони подлежат призыву в эрскую армию. Правда, большинству стражниц приходилось ожидать своего настоящего призыва еще год-два, а порою и три: со времен Домины Эквины и до падения «грифоньих императриц» Империя Эр не знала острой нужды в массовой мобилизации стражниц. Во время этого ожидания молодые воительницы служили в вооруженном отряде семьи, где старшие товарки делились с ними опытом. После же того, как Империя все таки включала их в штат того или иного легиона, стражницы проходили восемь лет обязательной службы. По ее окончанию часть из них (по усмотрению легатов: остаться желало большинство, но столько стражниц в относительно мирное время Империи не было нужно) оставалось для несения службы сверх срока, получая за это не только положенное минимальное жалование (как это ни глупо звучит, жалование рядовых рогатых легионеров примерно в два раза превосходило жалование чародеек: служба была обязанностью магесс, а не профессией), но и достаточно щедрую дополнительную оплату. Все же остальные увольнялись в запас и либо продолжали начатую в армии политическую карьеру, взбираясь вверх уже по «гражданским» должностям, либо присоединяясь к вооруженным отрядам своих семей, на ряду с лимитанками неся полицейскую службу на территории Империи или принимая участие в неких коммерческих предприятиях рода за ее пределами.
Немаловажными аспектами в воспитании волшебниц были так же такие вещи как осознание ими своего превосходства над остальными пони и своего долга перед обществом.
Первое достигалось множеством путей, из которых первейшим было вдумчивое изучение истории единорожьего племени и ежедневное наставления старшими младших о том, что они — лучшие представители рогатого рода. Другим распространенным способом воспитания чувства превосходства в юных волшебницах было их общение с сельскими «просторожками» и зебрами, а так же с торговками (горожанки-ремесленницы, легионеры и «свободные волшебники», по понятным причинам, не слишком хорошо подходили на эту роль). Более низкий уровень образования первых и пронырливая жадность вторых отталкивали молодых чародеек, утверждая их в мнении о том, что все остальные пони гораздо хуже них самих. Семьи «пегасьих грелок» так же использовали для этих целей демонстрацию своим юным представительницам пьяных простородных пегасок. Как правило, единственного сеанса созерцания набравшейся до поросячьего визга крылатой поняшки низкого происхождения хватало для того, чтобы юные крылатые волшебницы начинали твердо отделять себя от прочего пегасьего рода.
Второму же во многом служила обязательная «мунус пониатис» (буквально «понилюбивая повинность»), которую несли все без исключения юные члены семей магесс («домашние волшебницы» продолжали нести ее и после достижения совершеннолетия). В рамкой этой не столько государственной, сколько традиционно-народной, оставшейся еще с тех времен, когда семьи волшебниц еще не сформировались как единая сила и покорно несли службу на благо своих разрозненных племен, повинности молодые магессы и маги (под присмотром и ответственность сестер) определенное число дней в году, различавшееся для разных семей, совершенно бесплатно (но обычно их кормили или давали мелочь на легкий завтрак имперские служащие и прочие граждане и чародейки) исполняли функции помощников при имперских бюрократах или оказывали небольшие магические услуги гражданам и, если местные власти не были против, негражданам Империи. Еще не прошедшие «Испытание рога» магессы, как правило, относились к этой повинности с большим энтузиазмом: в самом разгаре был поиск кьютимарок. После же нахождения волшебного рисунка отношение чародеек к повинности становилось весьма различным: от раздражения от необходимости тратить свое время и трудиться даром до восторга от того, что на какое-то время можно выскользнуть из-под опеки семьи (время исполнение повинности было неподотчетно старшим родственницам чародейки). Отношение же общества к «понилюбивой повинности» было однозначным: это священная обязанность молодых чародеек, без исполнения которой Империя единорогов рухнет. Так что сладили за исполнением молодыми чародейками «мунус пониатис» все жители Империи: от владычиц жизни-чародеек до ветренных пегасов. Наказание же за обман общества и увиливание от исполнения своей обязанности было крайне суровым: юных нарушительниц традиций припонно пороли, коротко остригали (брить жеребят все таки не решались) гриву и хвост и в таком виде возвращали присутствовавшим при экзекуции родственницам.
Немаловажным элементом воспитания волшебниц было их общение со сверстниками. Оно, собственно, в детские годы не ограничивалось: совместные игры, физические занятия и прочее времяпрепровождение юных волшебниц и аукзил разных семей были нормой. Как нормой считались и драки молодых чародеек со сверстницами из не слишком дружественных их семье родов магесс и простородными пони. Общение с последними, как правило, не поощрялось, но и не запрещалось. Порою старшие чародейки были даже готовы терпеть дружбу младших родственниц с «просторожками».
В период полового созревания свобода общения будущих «домашних магесс» с простородными сверстницами существенно сужалась: юные волшебницы могли встречаться со молодыми «просторожками» только предварительно поставив в известность старших о предполагаемой программе совместного времяпрепровождения и получив их на то дозволение. Понятно, что на общение с аукзилами эти ограничения не распространялись. Общение же жеребчиков-магов с простордными пони вообще исключалось (кроме общения с аукзилами), а при его неизбежности (пошив платья, заказ каких-то личных предметов и прочее) велось только под неусыпным надзором старших (чаще всего стражниц). Молодых стражниц, напротив, поощряли проводить как можно больше времени с «просторожками», желательно, организуя их на какие-нибудь общие дела.
Свободу общения «домашние магессы» возвращали себе лишь после того, как проходила гормональная буря, сопровождающая созревание кобыльего организма. Маги же до самой смерти не могли рассчитывать на свободные встречи вне семьи. Ну а стражницы активно использовали полученные среди простородных сверстниц навыки командования другими пони во время военной службы и для продвижения своей политической карьеры.
Это еще не конец этой статьи, а только ее третья часть.
Если вам хочется прочитать продолжение моей графоманской писанины, то вот ссылка на следующую часть этой статьи и, по совместительству, главы.
Продолжение. Начало на: http://tabun.everypony.me/blog/stories/136755.html
Волшебницы Древнего Эр: Дела сердечные
(продолжение)
Волшебницы Древнего Эр: Дела сердечные
Современные эквестрийцы нередко называют времена Империи Эр «Временем смертных принцесс», а многие единорожки вздыхают по ушедшей эпохе, когда рогатые магессы неоспоримо правили практически третью всего народа пони. Такое отношение имеет под собой веские основания: наследие Империи в виде красивейших построек, немалых чародейских знаний и развитой философии единорогов все еще поражает воображение, а кровь древних волшебниц до сих пор сильна и, похоже, теперь никогда не уйдет в забытье, отчетливо проступая в единорогах и пегасах Грифоньей империи. Но так ли романтична и хороша была жизнь тех, кто создал это чудо понячьей истории? Как жили сами легендарные чародейки, коими так восхищаются современные пони? Давайте взглянем на это поближе.
Зачатие и церемонии продолжения рода семей эрских магесс
Жизнь древней магессы, как и жизнь любой другой смертной пони, начиналась в утробе ее матери. С того самого, чем, как кажется современным пони, гордые и всемогущие чародейки были совершенно равны прочим пони. Увы, это было не так. Вопросы пола, любви и продолжения рода были тем самым, что заставило современниц выдумать поговорку «несчастна как волшебница».
Это первая часть этой статьи, посвященная отношению древнеэрских чародеек к вопросам любви, рождения и воспитания потомства. И начнем мы с зачатия.
Согласно верованиям эрчанок, Молестия, единорожье божество любви, плодородия, рождения жеребят и покровительница слабого пола, неприкрыто нелюбила волшебниц. Как гласят легенды, некогда магессы отдали первенство в споре трех божественных сестер старшей из них, Светилу, за что получили от благодарной богини свое волшебное могущество и были прокляты разозлившейся Молестией, отобравшей у чародеек право распоряжаться собственными сердцем и лоном. По всей видимости, так мифологически были отображены те евгенические усилия, что на протяжении столетий предпринимали над самими собой семьи магесс.
В повседневной же жизни это означало то, что волшебницы не имели права распоряжаться своим женским естеством — оно принадлежало роду. Род определял то, когда, от кого и сколько раз кобылке беременеть. Ни о какой любви речи даже не шло (это чувство среди волшебниц, вынужденных страдать от невозможности объединить сердца с любимыми, наоборот считалось негативным, той самой «насмешкой Молестии»). Даже самое соединение волшебницы и «запретного жеребца» носило до безобразия утилитарное название: «церемония продолжения рода» или даже просто «случка». При этом церемонии продолжения рода были делом строго внутрисемейным и подразделялись на две разновидности: «посвящение Молестие» и собственно сами «церемонии продолжения рода».
«Посвящение Молестие»
«Посвящение Молестии» совершалось тогда, когда юная кобылка лишалась девственности, и было весьма значимым семейным праздником. Считалось, что в это время поняшка впервые вступает в царство божества плодородия, а потому должна произвести на откровенно недолюбливающую волшебниц богиню благоприятное впечатление, дабы та не мучила кобылку слишком сильно при дефлорации, не отобрала у нее плодородие, не чинила вреда во время беременности и не организовала какую каверзу при родах. Это было крайне важно, так как Молестия, по поверьям единорожек, все время вынашивания, беременности и родов имела абсолютную власть над пони и обладала весьма переменчивым и капризным характером.
Во время этой церемонии юную волшебницу обряжали в особое платье, разнившееся от местности к местности и долженствующее показать смирение чародейки, входящей во владения обиженного божества. Непременно приглашалась жрица Молестии (служительницам богини обязательно подносились определенные подарки) или, если семья была не очень богата (а таких хватало: большая часть родов чародеек владела весьма небольшими наделами земли либо не владела ею вовсе, зарабатывая на жизнь исключительно своим колдовским искусством), сама готовящаяся к потере невинности поняшка направлялась в храм Розовогривой, где специально для этой церемонии были построены отдельные покои. Также семьей готовился банкет и продуктовая жертва (чаще бананами, но Молестия была не против и других продолговатых фруктов-овощей и даже хлебобулочных и кондитерских изделий), должный как задобрить все то же самое мстительное божество, так и просто сделать событие поинтереснее («Праздник без закуски, что жеребец без ствола», похабная пословица древнеэрских пони).
Как правило, юную чародейку и «запретного жеребца» представляли друг другу в последний момент. Согласно легендам, такова была воля проклявшей волшебниц Молестии: «и будете вы отныне такими шаловливками, каких от своего сотворения нашей матерью Эквестрия не видела, и станет для вас соитие с жеребцом редким праздником, которого вы алкать и бояться в единое время будете». Хотя, надо заметить, поню при этом разрешалось (а часто от него этого даже требовали) какое-то время тайно понаблюдать за взволнованной волшебницей, для чего магессы и жрицы Молестии прибегали к разнообразным ухищрениям: от «дырявых» портьер и тайных комнаток до наложения чар иллюзий и «волшебных глаз».
По представлению пары друг другу, юная чародейка должна была испросить у божества в лице ее жрицы прощения за нанесенную когда-то ее предками Молестии обиду, после чего кобылку и жеребца отправляли в специальные покои, где они действительно оставались наедине, «в саду Молестии, где волшебниц не ждут». В это же время родственницы дефлорируемой устраивали разнообразные гадания, силясь понять то, как все пройдет и не устроит ли Розовогривая, иногда бывающая хуже самого Дискорда, какую пакость. Что касается «скрещивающихся» (цель соединения пони была кристально ясна для любой волшебницы, вынужденной с молодых лет заживо хоронить свои чувства), то, теоретически, жеребец был в это время волен делать с кобылкой все что захочет. Но на практике пытался обращаться с нею как можно более мягко. Так как с него потом спросят: если поняшка после соития будет не в слишком хорошем состоянии, то усилиями волшебниц и жриц «запретному жеребцу» небо с овчинку покажется. Зато в первый раз с поня не требовали обязательного зачатия и не торопили, давая возможность как следует познакомиться с юной кобылкой, поговорить с ней и покрыть ее «по всем правилам» и с немалым для себя удовольствием. Что уж говорить о том, что «запретным жеребцам» нравилось участвовать в церемониях «Посвящения Молестии»? Собственно, допуск их к этим церемониям во многих семьях чародеек использовался как один из мотивирующих факторов, позволявших волшебницам как-то сживаться в одной семье с угнетаемыми ими волшебниками.
По прошествии какого-то времени, специально определяемого жрицами Молестии на основании предварительного придирчивого мед.осмотра поньки и поня, подслушивания через стену (жрицам, в отличие от волшебниц, можно) и толковании воли божества через предусмотрительно оставленные в покоях смотровые глазки, «молодые сердца» вынимали из комнаты и разводили по разным спальням, после чего устраивали пирушку и подносили продовольственную жертву Молестии. После ночи, проведенной раздельно, «запретный жеребец» имел право подходить к дефлорированной и просить ее допустить до себя, а главы семьи не имели права ему в этом препятствовать: «два сердца» были «на границе садов Светила и Молестии», так что решать, переступить эту границу или нет, могли только они. Подобный статус пара имела вплоть до родов, после каковых волшебница опять считалась не больно-то Молестией и любимой.
Стоит отметить, что во время любой церемонии, связанной с божеством плодородия, жрицами использовался особый лексикон, называемый «именами Молестии». В частности, при дефлорации единорожки (не только волшебницы) пару называли «сердцами», девственную поняшку называли «кобылкой» или, реже, «жеребенком», а после дефлорации «матерью», жеребца же именовали до «жеребцом», а после — «отцом».
Стоит отметить, что в отношении «крылатых волшебниц», к которым относились род Эквина и некоторые другие, имелись определенные нюансы, делавшие церемонии «Посвящения Молестии» в этих семьях несколько отличающимися от обычаев прочих родов магесс.
Во-первых, если дефлорируемой была пегаска, то на время той части церемонии, что была отведена представлению волшебницы божеству, юная магесса надевала особый корсет, плотно прижимавший крылья к бокам, и фальшивый рог. После чего просила Молестию не только простить ее за дела предков, но и за то, что обманом пользовалась, хоть и не в полной мере, ее дарами, прикидываясь пегаской.
Во-вторых, если вместо «запретного жеребца» (ими могли быть только единороги) случка происходила с пегасом, то жрица Молестии не приглашалась (но дары в храм отправлялись, на всякий случай), а ее функции выполнял сам жеребец, как любимец ветреного божества. Так же при этом никто пару в «покоях Молестии»/«покоях продолжения рода» не запирал: пегас был волен вести поняшку туда, куда ему вздумается, что часто оказывалось каким-нибудь живописным местом вдали от населенных пунктов или уединенным облачком с особенно интересными видами. Соответственно, никакого контроля за парой со стороны прочих магесс не было. Вполне обычным считалось исчезновение крылатого жеребца с юной чародейкой на несколько дней, с последующим возвращением домой вымотанной, но счастливой поняшки на хребте своего кавалера.
Такое доверие к пегасам у «крылатых волшебниц» объяснялось сразу двумя причинами. Первое, нередко эти пегасы происходили из семей чародеек, а потому были воспитаны как настоящие волшебники и отлично осознавали степень своей ответственности перед собственной семьей, кобылкой и ее родственницами. Второе, если к делу дефлорации волшебницы привлекался простородный пегас, то и это бедой не было: своими связями с «крылатыми магессами» небесное племя дорожило, так что чародейки могли быть уверены в том, что за жеребцом все время «прогулки по саду Молестии» будет присматривать изрядное число внимательных глаз.
«Церемония продолжения рода»
Если «Посвящение Молестии» было событием праздничным, отмечаемым всем родом чародеек и обставляемым со всей возможной торжественностью, то «церемония продолжения рода» или просто «случка» была вещью нарочито «серой», утилитарной. Что, впрочем, не делало ее менее волнительной для самой готовящейся к церемонии волшебницы.
«Церемония продолжения рода» была, фактически, сильно урезанной версией «посвящения Молестиие», при которой не было места особым празднествам, а религиозная часть была сжата до простого устного обращения к божеству с просьбой продолжить род (подарки жрице также не полагались — только плата за проведение обряда). Сама церемония считалась лишь прелюдией к главному делу. Немаловажным отличием было и то, что во время обряда длительность пребывания кобылки и жеребца в «покоях Молестии» определяли не жрицы, а главы рода. Что весьма негативно сказывалось на моральном состоянии и настрое как самой покрываемой чародейки, так и покрывающего ее мага. Дело было в том, что семьи магесс не так уж и редко для случек своих дочерей арендовали друг у друга «запретных жеребцов», что позволяло избежать близкородственного кровосмешения (число магов в гареме одной семьи обычно было недостаточно для полноценного удовлетворения ее нужды в зачатии жеребят). Но эта, вполне рациональная, практика была весьма плоха для эмоциональной составляющей отношений между полами. Проще говоря, главы семей не хотели платить лишнего и всячески подгоняли жеребца как можно быстрее «сделать» волшебнице жеребенка, что лишало всяческого удовольствия и поня и кобылку. Тут нужно сказать о том, что, хотя расчет между волшебницами обычно шел за целые дни предоставления «запретного жеребца» другой семье, в Эр было широко распространено мнение, что вероятность зачатия жеребенка зависит не столько от кобылки и ее состояния, сколько от жеребца и числа раз, когда он заполнил поняшку семенем. Именно этим большинство эрских медиков объясняло небольшую частоту жеребостей изнасилованных закатными рыцарями или лесными варварами легионеров. В Империи же авторитет военных, включая военных медиков, был куда выше авторитета «гражданских».
Именно на «церемониях продолжения рода» некоторые неумные или озлобленные «запретные жеребцы» по полной отрывались на своих поработительницах-волшебницах, множа нехорошую славу чародеев и заставляя магесс становиться еще большими шаловливками. Чему в немалой степени способствовали и понукания со стороны старших магесс: понь мог с чистой совестью сразу же взять такой темп, что заведомо был болезнен для кобылки, оправдываюсь перед ее родственницами за причиненную чародейке боль тем, что, дескать, хотел успеть сегодня побольше раз наполнить поняшку. Конечно, истинные мстительные мотивы таких магов были очевидны всем, но жадность нередко заставляла глав родов проглотить и ложь, и обиду, нанесенную их плачущей родственнице.
После завершения «церемонии продолжения рода», как и в случае с «Посвящением Молестии», следовали периодические добровольные случки вплоть до родов. Которые, правда, могли прервать (и в случае с арендованными жеребцами, как правило, прерывали, когда становилось ясно, что поняшка «готова») главы семьи. В данном случае от жеребца всегда требовали зачатия. И чем скорее, тем для него лучше. «Запретные жеребцы» были существами подневольными, несмотря на свой высокий номинальный статус.
«Прощание легионеров»
Помимо волшебниц, свою версию «церемоний продолжения рода» имели аукзилы. Хотя они формально были «просторогими» пони и в класс магесс официально не входили, но по духу, укладу и крови (волшебницы нередко делились со своими союзницами «запретными жеребцами» или забирали их сыновей в свои гаремы, а также использовали семьи аукзил как пристанище для «порченных чародеек») были близки волшебницам. По крайней мере, аукзилы, единственные в Империи, в полной мере понимали магесс и безоговорочно оказывали им поддержку в любом начинании.
Одной из самых серьезных наград для «воплощенных теней волшебниц» было право понести от «запретного жеребца» семьи-патрона, что обеспечивало будущему жеребенку аукзилы превосходные ум, тело и магические способности.
Подобных наград удостаивалась далеко не каждая пони из семей “полуволшебниц”. Так что каждый случай «сестринской дележки жеребцом с подругой по эрскому табуну» был большим праздником не только для самой удостоенной награды единорожки и ее рода, но также и для семьи ее патронов и всех других служащих ему семей аукзил. Хотя официально аукзилы были «просторогими» пони, и Молестия к ним претензий не имела, разрешая распоряжаться своим кобыльим естеством так, как они сами сочтут нужным, но не отметить такое счастливое событие было нельзя. В первый день, когда счастливая аукзила должна была подпустить к себе выбранного для этого «запретного жеребца», она устраивала гулянку для своих товарок и покровительствовавших ее семье волшебниц. Такие неофициальные празднества называли «прощанием легионеров», так как на них обычно собирались боевые подруги готовящейся к предстоящей жеребости «полуволшебницы»: аукзилы, стражницы и волшебницы-лекари, называвшиеся «домашними» постольку поскольку.
Типичное «прощание легионеров» было гулянкой в тесном кругу служилых чародеек и аукзил, проходившей вдали от семейных владений рода магесс-покровителей устроительницы (это мог быть как выезд на природу, так и посиделки в специально снятом для этого кабачке). Во время этого празднества приглашенные поздравляли «полуволшебницу» с предстоящей ей счастливой судьбой, магессы картинно завидовали (широко ходило поверье о том, что зависть чародейки — к легкой беременности и здоровому потомству), делали ей небольшие подарки, угощались, танцевали, травили байки, заключали пари на различные кобыльи темы, касающиеся виновницы торжества, и развлекались другими способами. Кроме вина: эрчанки превосходно знали о пагубном действии алкоголя на будущее потомство.
Тут же присутствовал и «запретный жеребец», которого приглашали наряду с кобылами. Именно он, как наиболее сведущий в делах молестных (аукзилы были ощутимо суевернее своих патронов, так что искренне верили в мистическое чутье сильного пола в делах продолжения рода), определял тот момент, когда следует закругляться с целомудренным весельем и переходить к тому, ради чего, собственно, все тут и собрались.
Волшебник мог как отвести поняшку в какое-нибудь укромное место, так и покрыть на виду у всех. Это зависело от местных нравов, обычаев данной конкретной семьи волшебниц и их аукзил, а также от степени разгоряченности гостей ожиданием предстоящего действа: кобылицы могли просто потребовать от жеребца «чпокнуть» хозяйку праздника прямо на месте, дабы ни у кого не осталось сомнений. В отличие от «церемоний продолжения рода» волшебниц, на «прощании легионеров» «запретного жеребца» никто всерьез не торопил (и даже делали ставки на то, сколько раз кобылка успеет кончить прежде, чем это сделает жеребец), а потому случки были не только многократными, но и весьма длительными и приятными для обоих партнеров, заканчиваясь лишь тогда, когда кобылка начинала просить пощады. Впрочем, делала она это не в одиночку: обычно эмоции на «прощаниях легионеров» кипели настолько, что весь праздник заканчивался свальной шаловливостью всех кобылок со всеми. Увы, к великому разочарованию волшебника, без вина чародейки и аукзилы не могли настолько потерять самоконтроль, чтобы самовольно подпустить к себе «запретного жеребца».
В последующем «полуволшебница» совершенно открыто встречалась со своим «запретным жеребцом» вплоть до родов, которые завершали период их плотской близости. Правда, уже целомудренные отношения между аукзилой и отцом ее жеребенка продолжались и позже (впрочем, обычно маг был хорошо знаком с назначенной ему «полуволшебницей» задолго до того, как ему приказали ее крыть). Так как все время романа чародея и аукзилы старшие волшебницы не «стояли за душой» ни того, ни другой, то подобные отношения обычно были весьма теплыми и не лишенными романтизма. Что в полупридушенной жесткой половой дисциплиной личной жизни «запретного жеребца» было очень заметным светлым пятном, заставлявшим обычно инфантильных гаремных поней с большим трепетом и внимательностью относиться к чувствам аукзилы, нередко вызывая этим зависть некоторых из волшебниц, чувства которых маги ни в грош не ставили.
В случае аукзил семей «крылатых волшебниц», не так уж редко так же обладавших крыльями, «прощания легионеров» тоже имело некоторые особенности.
Во-первых, аукзилам-пегаскам, несмотря на их фактически смешанную кровь, обычно хотелось жеребят от пегасов, а не от «запретных жеребцов», беременность от которых им полагалась в качестве награды. Так что они просили у своих патронов заменить награду на благословение соединиться с одним из пегасов-«сломанных рогов» семьи, и благополучно его получали.
Тут стоит сделать небольшое отступление. Дело в том, что «сломанный рог»-пегас отнюдь не был тождественен ординарному «сломанному рогу». Это не были отбракованные родом жеребчики-слабые маги: как правило, смесь пегасьей и единорожьей крови даровала крылатым волшебникам огромную магическую силу (то есть способность быстро и высокоманевренно летать и легко оперировать атмосферными явлениями). Но, к счастью (как считали сами пегасы), им не было места в гаремах других родов волшебниц, а потому чародейкам приходилось просто изгонять своих сыновей из семьи. Формально. На деле жеребцы-пегасы жили под одной крышей со своими родственницами, вели с ними общее хозяйство и подчинялись главам рода. То есть, фактически, были полноправными членами семьи чародеек. Включая и половую дисциплину, которая запрещала им делиться своим семенем со встречными-поперечными. Правда, в последнем им делались определенные послабления в отношении пегасок, в которых магессы не видели никакой угрозы своим жеребятам. Зато таковую угрозу они вполне закономерно видели в потомстве своих собственных аукзил, терпимо, как и их патроны, относившихся к кровосмешению между пегасами и единоргами. Так что аукзилам, одаренным немалой волшебной силой, приходилось просить у волшебниц разрешения соединяться с их братьями и сыновьями. Впрочем, сами «полуволшебницы» находили такое положение дел вполне справедливым.
Во-вторых, гулянки «прощания легионеров» в этих семьях были куда масштабнее и разнузданнее, что современницы объясняли примесью пегасьей крови, а современные историки — особенностями воспитания «крылатых волшебниц» и их союзниц, а также доступностью противозачаточных средств в Безрогом поясе. В частности, среди волшебников-пегасов было принято на посвященные предстоящему материнству аукзилы вечеринки вваливаться всей стаей, часто прихватывая и «запретных жеребцов» вместе с половиной крылатых чародеек семьи. Что в итоге приводило к настоящим оргиям, выливавшимся в большое число весьма довольных пони (включая поставщиц еды), разнообразные сплетни самого скабрезного характера и отличную выручку лекарей и знахарок, лечивших перетруженные подхвостья и вымечки всласть погулявших кобылок.
С этим же был связан обычай семей «пегасьих грелок» делать чувствительные денежные подарки на «прощание легионеров»: они компенсировали затраты аукзилы на организацию праздника.
Отношение эрских волшебниц к беременности и родам
Империя Эр была создана волшебницами и ради волшебниц. Это была магократическая страна, управляемая потомственными чародейками, выделявшимися из числа прочих единорожек ростом, силой, статью и, конечно же, волшебным могуществом, полученными в результате вековых евгенических программ, проводимых семьями магесс над самими собой. Волшебницы в Империи были единственной возможной властью, их свобода была неприкосновенна, их слово стоило дороже слова любого другого пони, только они могли занимать большинство важных военных и гражданских постов, только им закон разрешал магию во всей ее полноте. В общем, чародейки были хозяевами жизни в Империи. И, как это ни странно звучит, многие эрские пони считали рождение волшебницей проклятьем. Резона на это у них было ровно два.
Во-первых, все волшебницы были военнообязанными и должны были регулярно нести воинскую службу на благо Империи. Конечно, военная служба в Эр, созданном самой воинственной частью единорожьего рода, была почетна и только через нее чародейка могла занять хоть сколько-либо значимую государственную должность, а «просторожка» — получить гражданство. Но далеко не все пони были склонны (да и способны) взять оружие в телекинетическую хватку, рот или подвесить под животом связки флешет. Большинство поняшек в Эру Дисгармонии были существами мирными и неагрессивными, готовыми выбрать путь меча только в крайнем случае, когда просто не остается иного выхода. У волшебниц же такого выбора, увы, не было. Чародейки от рождения были предназначены становиться воительницами. Да, Империя не заставляла всех волшебниц нести действительную военную службу, большую часть времени ограничиваясь лишь набором в легионы стражниц и магесс милитариа. Но каждая «домашняя волшебница» знала, что в час нужды ей придется встать в строй и использовать свою магию в целях убийства и разрушения. Это осознание было довольно тяжело для рогатых пони. Тем более что забывать о своем долге чародейкам даже в мирное время не позволяла Империя. Каждая волшебница по достижению двенадцати лет (считалось, что магессы, любимицы Светила, взрослеют быстрее прочих единорожек) была обязана ежегодно выполнять определенные работы на благо Империи. Будущие стражницы и магессы милитариа вместе со сверстницами-аукзилами под патронажем действительных легионеров отправлялись в учебные походы, а «домашние чародейки» проходили обязательные военные сборы. Также «домашние волшебницы», в качестве компенсации за свою неполноценную службу, исполняли различные вспомогательные функции («принеси-подай-сбегай за вином») при чиновницах и бесплатно или за чисто символическую плату оказывали мелкие волшебные услуги гражданам и прочим подданным Эр. Последнее они были вынуждены ежегодно делать всю оставшуюся жизнь, если только не попадали на военную службу (ряд чиновничьих должностей в Империи считались военными, так что работницы государственной машины нередко были освобождены от данной обязанности).
Во-вторых, евгеника, давшая волшебницам их силы, была же и их наказанием: чародейка не имела права распоряжаться ни собственных лоном, ни собственными чувствами. Вопросы продолжения рода были сугубо в ведении глав семейств магесс, имевших в вопросах репродукции чародеек власть близкую к абсолютной: глава семьи с поддержкой своих товарок могла даже против воли заставить забеременеть любую из своих родственниц, свести с подходящим, на ее взгляд, жеребцом или запретить даже думать о том поне, который, по мнению семейного совета, волшебнице не подходит. Главы семейств могли даже лишить своих родственниц права на материнство, запретив им иметь жеребят. Последнее, правда, происходило исключительно редко, когда волшебницы были абсолютно уверены в том, что «Молестия из мести испортила лоно бедной кобылки» и ничего иного, чем рождения неполноценного жеребенка от нее ожидать не приходится. При всем при этом волшебницам по умолчанию запрещалось жеребиться без разрешения на то семейного совета. Если же таковое событие происходило (насилие и нежеланная жеребость считались профессиональными рисками для служащих на границах с Закатным королевством и лесными конунгатами легионеров, а также никто не отменял глупостей, на которые могли идти юные волшебницы во время гормональной бури, характерной для молодого возраста), то судьбу жеребенка решала отнюдь не мать, рисковавшая по завершению вскармливания выменем его вообще больше никогда не увидеть (эрские граждане, особенно семьи аукзил, с удовольствием удочеряли детей волшебниц), а все тот же совет глав семейства. Само собой, все это порождало весьма специфическое отношение волшебниц к беременности, родам и воспитанию жеребят. Вот об этом мы сейчас и поговорим.
Отношение к беременности
Деторождение в семьях магесс было одновременно долгом каждой волшебницы, большой ответственностью, мистическим действом и желанной наградой для чародеек. Как правило, рогатые волшебницы за свою жизнь приносили семье минимум двух жеребят. При этом участие «домашних волшебниц», магесс милитариа и стражниц в воспроизводстве рода магесс было неодинаковым.
Несмотря на все уважение, которым пользовались стражницы, при принятии решений о продолжении рода они расценивались главами семейств (которые, как бы глупо это ни звучало, сами нередко были стражницами) как пони второго сорта, которым дозволялось иметь жеребят по остаточному принципу. Это было связано с двумя немаловажными аспектами жизни волшебниц. Во-первых, основным направлением евгенических усилий чародеек было увеличение волшебных сил рода, а присущие магессам стать, красота и отличные физические показатели рассматривались как приятное дополнение к чародейскому могуществу. Стражницами же становились самые слабые в магическом плане члены семейств. Так что боевые чародейки беременели относительно редко и относились к жеребости как к чему-то желанному, очень светлому и ценному. Впрочем, семьям магесс все равно нужно было поддерживать и увеличивать свою численность, так что стражницы редко когда приносили за свою жизнь менее чем двух жеребят. Исключая, конечно, те случаи, когда боевые волшебницы гибли раньше, чем успевали исполнять свой кобылий долг перед родом. Во-вторых, стражницы несли военную службу, формируя из себя офицерский корпус Империи и составляя костяк ее элитных подразделений. Само собой, беременная пони для военной машины не представляли совершенно никакой ценности, а потому жеребость всех легионеров (а не только волшебниц) строго регламентировалась целым сводом правил и постановлений, призванных и сохранить армию Империи, и не лишить поняшек возможности продолжить свой род. Сложную схему ротации легионеров, очередности жеребости и систему градированных по возрастам отпусков по уходу за жеребенком землянину, привыкшему к тому, что в армии служат куда более неприхотливые мужчины, представить сложно. Но, тем не менее, все это имело место быть и работало как часы.
Для «домашних волшебниц» же беременность была именно обязанностью, которую они беспрекословно исполняли, но никаких восторгов на ее счет, в отличие от стражниц, не выражали. Собственно, главы семейств сводили своих щедро наделенных волшебной силой «домашних» родственниц с подходящими жеребцами при первой же возможности. Во времена Республики даже считалось, что перманентная беременность есть нормальное состояние «домашней волшебницы». Само собой, что при таком подходе, когда лоно кобылицы беспрестанно эксплуатировалось, «домашние волшебницы» быстро старели и рано умирали, в республиканские времена зачастую не переживая своих сестер-стражниц, ведущих тяжелую и опасную жизнь воительниц. С установлением Империи ситуация изменилась: Домина Эквина, сама бывшая «домашней магессой», ввела в законодательство Эр ряд документов, регулировавших вопросы воспроизводства в семьях чародеек и наделявших магесс правом на «кобылий отдых». Конечно, в то время эти законопроекты, бесцеремонно вторгшиеся в ранее считавшуюся неприкосновенной внутреннюю политику родов магесс, были встречены ропотом. Но против воли императрицы чародейки пойти не посмели: все отлично понимали, что сестрица-стражница венценосной единорожки, прославленная Викта Эквина Секунда, с бунтовщицами церемониться не будет. Законы о признании некоторой личной свободы и кобыльего достоинства волшебниц, которые сначала пришлось через силу проглотить семействам чародеек, а потом ставшие их второй натурой, ограничили воспроизводство магесс, но сделали их жизнь куда как лучше. По крайней мере, выражение «несчастна как волшебница» вскоре потеряло свою остроту и из разговорного языка окончательно переселилось в литературный. Рассматривать эти изменения в обществе эрчанок можно по-разному, но на тот момент реформировавшему армию Эр уже не нужно было постоянно восполнять потери среди чародеек, а прием в семью магесс новых родов с завоеванных или полудобровольно присоединившихся территорий снимал проблему их заселения лояльными пони. Зато эта самая лояльность Империи среди волшебниц, благодаря принятым законам, возросла на порядок: получившие право быть пони, а не только источником жеребят и битов, «домашние магессы» стали прочной опорой единству страны. С тех пор понятия половых прав и кобыльей рекреации прочно вошли в культуру магесс и вывели такое явление как «кобылица для рождения» за пределы нравственности и повседневной жизни эрчанок.
Что касается позднее появившихся магесс милитариа, то их отношение к деторождению было сродни таковому стражниц. Но беременность воспринималась талантливыми боевыми чародейками также и как синоним отдыха. Дело в том, что, несмотря на все евгенические потуги магесс, рогатых пони, сочетавших в себе незаурядные магические способности, физическую доблесть и воинственный нрав, было не очень много. А потому легионам постоянно не хватало магесс милитариа. Могучие боевые чародейки ценились командирами, уважались сослуживицами и пользовались большой популярностью, граничащей с преклонением, среди невоенных пони. Но, в отличие от стражниц, магессы милитариа почти не знали отдыха: они постоянно были востребованы то там, то здесь. А потому в принципе не получали длительных отпусков, а увольнялись из армии чуть ли не старухами. Единственный способ отдохнуть от военной жизни для магессы милитариа заключался в возможности быть отозванной семьей для рождения потомства. Так что материнство для боевых волшебниц становилось двойной радостью. Но, к большому сожалению как самих волшебниц, так и глав семейств, желавших побольше жеребят от столь замечательных кобылок, легаты с большой неохотой отпускали магесс милитариа домой. Так что беременели эти чародейки чуть ли не так же редко, как стражницы, а своих жеребят, после того как отымали от вымени, зачастую видели лишь урывками вплоть до того дня, когда им исполнялось двенадцать, и дети магесс милитариа могли присоединяться к подразделению матери. Понимая непростую судьбу боевых чародеек, Империя делала для их жеребят исключение и разрешала, под ответственность матери, зачислять в легионы на правах «лагерной прислуги» при окте магика родительницы. Также среди эрских военных имелся негласный закон: офицеры закрывали глаза на то, что, зачастую, магессы милитариа протаскивали на службу и оставленных в семье сыновей, которые, по-хорошему, в войске без особого распоряжения и соответствующего сопровождения вообще появляться не должны были. Но душевное равновесие магесс милитариа, как считало большинство легатов, стоило возможных неприятностей с гражданскими властями (к тому же, всегда был шанс договориться: в Империи нередко гражданские власти комплектовались отнюдь не гражданскими пони). Плюс к этому, у офицеров был и корыстный интерес: магесс милитариа не хватало всегда и везде, а среди жеребчиков-чародеев, бывших от природы гораздо крупнее и агрессивнее кобылиц, подобрать подходящую кандидатуру на роль боевой волшебницы было куда проще, чем среди слабого пола. Конечно, длительное время подобные вещи совершались полузаконно (в Эр считалось, что место «запретного жеребца» в гареме, а не в армии или имперской канцелярии), когда, к примеру, «запретный жеребец» Мунспирит из рода Спаркл вдруг в легионном реестре оказывался кобылицей Мунспирит Глайдихорн (по имени семьи-владелицы), по документам получал «месячные дни», проходил гинекологические осмотры и даже умудрялся рожать. Но, тем не менее, особенно никто «запретным жеребцам» в октах магика или штабах легионов (умение жеребцов нестандартно мыслить, приносившее «на гражданке» им много неприятностей, в армии ценилось) не удивлялся. Конечно, существовали определенные проблемы встраивания высокорожденных единорогов в быт почти полностью кобыльего, исключая отряды энсиферок и крылатых, организма армии. Но это отступление не о них.
Все три вышеперечисленные группы волшебниц рассматривали зачатие, беременность и роды также и как действо сугубо мистическое, во время которого они вступали на территорию могучего, порою жестокого, и крайне негативно настроенного к волшебницам божества. О зачатии и посвященных ему церемониях магесс мы уже говорили ранее, но на этом религиозные практики продолжения рода у чародеек только начинались.
Будучи весьма подкованы в медицине, волшебницы, тем не менее, испытывали мистический трепет перед тем, как в их утробах возникает новая жизнь. Беременность среди магесс считалась одолжением Молестии нелюбимомым ею чародейкам. В залог этого долга, согласно эрским верованиям, бралась жизнь поняшки: Молестия, будучи ветреным и порою очень жестоким божеством, могла в любой момент отобрать у беременной кобылки ее жизнь или жизнь ее жеребенка, не говоря уже о том, что волшебница могла быть искалечена в процессе родов (некоторые из семей магесс имели наследственные дефекты строения таза, сильно затруднявшие деторождение) или лишиться молока (куда более распространенный порок волшебниц), что заставляло семьи магесс заранее искать кормящих пони и заручаться их обещанием помочь и спасти жеребенка от голодной смерти в случае, если Молестия посмеется над его матерью. Для того чтобы лишний раз не злить божество плодородия, волшебницы все время беременности находились под наблюдением не только лекаря, но и жриц Молестии, дававших советы чародейкам о том, как задобрить их патрона. Также на время беременности и вскармливания жеребят чародейки вплетали в свои гривы или повязывали на ноги красные ленты (цвет крови, в которой рождается новая жизнь — один из символов Молестии), долженствующие показать божеству покорность гордых чародеек, готовых ради ее даров на время признать первенство средней из божественных сестер.
Отношение к родам
Роды были не менее волнующим и преисполненным мистики событием для чародейки, чем зачатие. Согласно представлениям волшебниц, для них это был весьма небезопасный период времени, так как именно через роды мать покидала Сады Молестии — владения ветреного божества, где воля средней из божественных сестер была законом. Будучи непостоянной и весьма капризной, Молестия могла не пожелать лишиться власти над чародейкой и вместо того, чтобы помочь ей разрешиться от бремени, могла искалечить или даже убить поняшку. Чтобы не допустить этого, за несколько дней до ожидаемого срока родов родственницы беременной чародейки посещали храм Молестии и там перед алтарем брали на себя унижающие их краткосрочные обеты (по верованиям эрчанок, Молестия нелюбила волшебниц), в обмен моля божество помиловать их родственницу и дать той легко и без мучений (ряд семей магесс имели наследственные дефекты строения таза, делавшие для них роды весьма нелегким испытанием) породить жеребенка. Не обходилось и без жертв, которые с удовольствием принимали жрицы Молестии.
Роды обычно проходили на дому, для чего в жилище волшебниц приглашались дипломированный врач и жрица Молестии. Последняя не только исполняла культовые обязанности, но и была повитухой. Ведь жрицам божества жизни полагалось разбираться в стихии своей покровительницы: служительницы Молестии были известны как хитрые сводницы, искусные шаловливки и неплохие лекари (в плане лечения ран им было далеко до дипломированных хирургионов и лекарей, но в иных, более, хм, «бытовых», проблемах пони они разбирались весьма неплохо). В отличие от церемонии зачатия, при родах чародеек никого из помещения, где свершалось таинство рождения жеребенка, не выгоняли. Жрицы считали, что увиденное послужит славе Молестии и поумерит спесь волшебниц. Как правило, служительница Молестии приходила не одна, а с помощницей или рабыней, дабы та оказывала помощь тем из присутствующих магесс, кому во время родов станет плохо. Как это ни странно звучит, но многие чародейки реагировали на зрелище родов точно так же, как и жеребцы. Возможно, это происходило из-за того, что волшебницы, с одной стороны, до дрожи в коленках боялись Молестии (хоть на пони и кичились своей независимостью от нее), с другой, в отличие от «просторогих» пони, для которых с самого жеребячества кобылье предназначение было чем-то само собой разумеющимся, магессы были довольно невежественны в вопросах продолжения рода, зная их в теории, но не примеряя на себя роль матери вплоть до того момента, как им самим придет черед исполнять кобылий долг перед семьей.
Помимо жрицы Молестии при родах обязательно присутствовал имперский хирургион с помощницей. Данный специалист был призван спасти волшебницу, если Молестия заартачится, и дело примет плохой оборот: Империя считала себя в силах тягаться и с богами, если их действия идут вразрез с интересами Эр. Наиболее обычными способами помощи были обезболивание чарами или зебрскими зельями и рассечение лона при узком тазе (операция не была любима эрскими медиками, но, в силу наследственных дефектов некоторых родов чародеек, в ряде провинций выполнялась регулярно). Практиковалось и чревосечение (уровень развития медицины того времени и живучесть эквестрийских пони позволяли выходить поняшку после полостной операции), но оно считалось крайней мерой. Дело в том, что в то время легенды о нелюбви Молестии к чародейкам воспринимались с полной серьезностью, а потому, дабы избежать дальнейших «покушений Молестии на жизнь матери», после извлечения жеребенка у поняшки иссекалась матка, считавшаяся средоточием силы божества плодородия в теле кобылицы. Понятное дело, что на такие крайние меры, оставлявшие волшебницу калекой на всю оставшуюся жизнь, шли только от безысходности. Но, тем не менее, некоторые семьи волшебниц, имевшие определенные семейные особенности строения, могли «похвастаться» тем, что часть их молодых поняшек после первых же родов навсегда лишались возможности исполнять свое кобылье предназначение. Но все эти ужасы происходили только в том случае, если роды шли атипично.
Если же роды протекали нормально, то после извлечения жеребенка незамедлительно определялся его пол, и если это оказывалась кобылка, пуповина рассекалась ножом (новорожденная волшебница должна быть «отсечена от матери лучом Светила», а металлы в Эр считались затвердевшим солнечным светом), если же это был жеребчик, то перекусывалась жрицей Молестии (этим подчеркивалось то, что родившийся не является магессой). После чего жеребенок прикладывался к вымени матери, сама роженица, в знак одобрения Молестией, получала мазок красной краской по рогу, лбу и ушам, а жрица принималась за послед. По последу проводилось гадание о судьбе родившегося жеребенка. Его правила были довольно запутаны и противоречивы, а предсказания давались в максимально туманной и непонятной форме. Так что, как правило, волшебницами, в отличие от «просторогих» эрчанок, они игнорировались. По завершению гаданий жрицы Молестии забирали с собой рожденный послед и прядку из гривы роженицы и уходили восвояси. После чего происходило представление новой чародейки семье и, если был день, Светилу. Если же солнца не было видно, то жеребенок представлялся божеству чародеек следующим утром: малыша выносили на солнце, как бы показывая Светилу, и представляли полным именем, заверяя богиню в том, что этот жеребенок из племени ее любимиц, а услугами Молестии волшебницы пользовались вынужденно. После чего на ухо новорожденной повязывалась короткая белая или золотистая нитка. На этом церемония завершалась, и жеребенка возвращали матери.
В случае с семьями «пегасьих грелок», как и при церемонии зачатия, имелись небольшие нюансы. Отец жеребенка, если он был пегасом, присутствовал все время родов, поддерживая родящую поняшку. Он же принимал жеребенка и прикладывал его к вымени матери. В остальном в действия жриц Молестии он не вмешивался, хотя иногда ему могли доверить рассечь/перекусить пуповину. По уходу жриц, ему же доставалась функция нести жеребенка при представлении его Светилу. При этом пегас должен был заверить божество в том, что не имеет ничего ни против его самого, ни против волшебниц, и предпримет все от жеребца зависящее, дабы оградить новорожденного от пакостей со стороны покровительствующей пегасам Молестии.
Воспитание жеребят в семьях эрских волшебниц
Воспитанию жеребят в эрском духе отводилось очень важное место в жизни чародеек. Оно начиналось с самого раннего возраста и в своей основе содержало такие важные для магесс понятия, как долг перед Эр, долг перед семьей, любовь к магии и осознание своей избранности Светилом.
Воспитание юных волшебниц в рамках этих четырех принципов начиналось от рождение. Причем, это не были просто красивые слова. Чародейки считали дух и тело тесно взаимосвязанными между собой, а потому не видели большой разницы между дисциплиной духа и дисциплиной плоти. С самого рождения тела юных магесс родители начинали закалять различными процедурами, из которых наиболее популярны были контрастные, воздушные и солнечные (волшебницы считали себя мистически связанными с солнцем) ванны. При этом магессы старались как можно чаще колдовать рядом с колыбелью жеребенка, а так же обвешивали ее различными чародейскими артефактами. Считалось, что так новорожденная единорожка с самого раннего детства сможет прочувствовать и полюбить магию.
Позже, когда единорожка подрастала и худо-бедно училась передвигаться по новому для нее миру, к дисциплине тела присоединялось и воспитание ее духа. Сначала это были просто сказки, которые мать и ее сестры читали жеребенку, и различные красочные фокусы, показывать которые подрастающему поколению считала своим долгом каждая взрослая чародейка. Но уже с трех лет юным магессам и магам старшие поручали какие-то простенькие самостоятельные задания по хозяйству, очень строго спрашивая за их исполнение. Это должно было научить кобылок и жеребчиков ответственности и самостоятельности. Наказания же и поощрения, обычно групповые, должны были учить их стойкости и коллективному чувству: за проступок одного жеребенка страдали все его сверстники, как и за успех любого из них награду получали тоже все (но совершивший, само собой, наказывался или поощрялся чуть больше). Наказания были разнообразны и зависели во многом от тех, кто их осуществлял. «Домашние чародейки» были мягче, предпочитая внушения и наказания неприятными поручениями: от банального «стой в углу» до покраски заборов и помощи садовнику. Стражницы были строже, предпочитая слово дополнять поркой и «сушилкой» — подвешиванием провинившихся поняшек за хвосты на натянутую между двумя столбами веревку так, что их копытца не касались земли. Впрочем, на поощрения старшие чародейки тоже не скупились, проявляя в них немалую фантазию. Причем, говорить о том, из чьих копыт жеребятам было приятнее получать награду сложно: вечно занятые «домашние волшебницы» не скупились на сладости и мелкие чары, не требовавшие много времени, тогда как отдыхавшие дома от службы стражницы с удовольствием тратили свое время на совместные с подрастающими поняшками затеи.
В этом же возрасте начинались активные телесные (бег, плавание, поднятие тяжестей) и чародейские (на концентрацию внимания) тренировки. Из последних наиболее популярны были «две истории» и «тренировки с платьем». Во время первого две «домашние волшебницы» собирали жеребят вокруг себя и начинали читать им две разные сказки, требуя, тем не менее, следить за развитием событий лишь в одной из них. По окончанию чтения чародейки расспрашивали своих юных родственниц о том, что они услышали. Второе же было более популярно среди стражниц. На рог юной поняшке надевался матерчатый чехольчик («платье»), после чего старшая волшебница требовала от младшей накачивать свой рог магией и одновременно следить за действиями и словами стражницы. Ткань, которую специально подбирали погрубей, раздражала возбужденный магией рог, мешая жеребенку сосредоточиться и следить за своей старшей родственницей. Но за отвлечение взрослая магесса наказывала жеребенка стискивая телекинезом его ушки или нанося по ним удары гибким прутиком. Что уж говорить, подходы к воспитанию жеребят сильно разнились у «домашних волшебниц» и стражниц, между которыми не утихали споры по поводу того, как правильно воспитывать подрастающее поколение.
С четырех лет молодые чародейки приступали к собственно изучению магии и интенсивной тренировке рогов на выносливость. Эти два занятия, как правило, совмещались путем постоянных упражнений в сотворении простых заклинаний. Впрочем, практиковалась и тренировка путем длительного использования телекинеза и заклинания свечения рогом. Одновременно с этим жеребят отучали пользоваться ртом и копытами как инструментом в повседневной жизни, заставляя полагаться лишь на телекинез. Это, с одной стороны, способствовало магическому развитию жеребенка. С другой же, четко отделяло его от «просторогих» сверстников (кроме детей аукзил, чье воспитание шло примерно в том же русле). Правда стоит отметить, что в семьях «пегасьих грелок» подобное не практиковалось, дабы не разделить рогатых и крылатых чародеек. Впрочем, среди «крылатых волшебниц» было так же принято привлекать к делу воспитания подрастающего поколения жеребцов (волшебницы с легким сердцем поручали жеребят братьям-пегасам). Что в итоге придавало пони этих родов некий особый колорит, необычный для Эр, но отлично известный среди дворянства Закатного королевства и полосатых обитателей Зебрики под названием «папкины дети» и «эти далеко пойдут, если не убьются».
Одновременно с тренировками магических способностей юным волшебницам и волшебникам начинали преподавать грамоту (считалось, что магессы умственно взрослеют быстрее, чем прочие единорожки), азы воинского ремесла (жеребчики учились ему не всегда) и этикета, а так же обучали искусству манипулировать другими пони и самим сопротивляться манипуляциям.
К семи годам старшим магессам уже становилось ясно то, кто из юных чародеек станет «домашней волшебницей», а кто стражницей. Так же приблизительно определялись «запретные жеребцы». С этого возраста в воспитании жеребят намечалась специализация.
Подающие надежды чародейки оказывались целиком и полностью во власти «домашних волшебниц». Их активно натаскивали в естественных и волшебных науках, математике, истории и юриспруденции, поручали самостоятельные научные изыскания по различным дисциплинам (от зачарования до топографии), знакомили со светом, чародейским, ремесленным и научным сообществами провинции, интенсивно обучали премудростям материнства и воспитания жеребят.
Будущих же стражниц, хоть формально и не отделяли от более способных сестер и продолжали натаскивать в чародействе, но окончательно передавали в копыта воительницам. В это время будущие боевые чародейки еще теснее сводились со сверстницами-аукзилами и вместе с ними тренировались физически, обучались военному и воинскому искусствам, азам кузнечного дела, а так же ремеслу управления прочими пони и полевой медицине. Тренировки подчас были очень интенсивными, а наказания жеребят за ошибки — суровыми (прозвища «разлинованные крупы» и «стиранные попонки» юные стражницы и аукзилы получили не просто так). Но это с лихвой компенсировалась эквитарным духом и гордостью за свое новое положение, которые активно прививались старшими. К тому же, как это ни странно звучит, в свободное от занятий время жеребята демонстративно освобождались от какого-либо надзора, получали практически полную свободу и могли вытворять все, что захотят. Отвечая за результаты своих приключений собственными крупами, разумеется. Зато, в отличие от своих способных сестер, от рассвета и до заката занятых учебой, юные стражницы и аукзилы могли после занятий сходить покупаться на речку, исследовать близлежащие холмы, выдвинуться в поход за тумаками к деревню «просторогих тупицам», сбегать за леденцами на рынок или поудить рыбу вместе с живущим неподалеку грифоном, с открытыми ртами слушая недоступные понячьему пониманию байки пернатого хищника.
Кстати, стоит сказать, что некоторые юные «домашние магессы», которых старшие наметили в магессы милитариа, получали определенные, довольно существенные, послабления в строгом обучении способных чародеек. В обмен на это они проходили ту же полувоенную подготовку, что и не слишком сильные магически жеребята. Свободное время, которое им специально, в ущерб учебе, выделяли взрослые, они так же проводили с юными стражницами и аукзилами. Не без оснований считалось, что боевой чародейке без надобности очень многие тонкости мирной жизни, тогда как умение владеть собой, своим телом и духом других пони ей, как будущей боевой офицеру и наиболее мощной боевой единице в распоряжении эрских легатов, жизненно необходимо.
По достижении двенадцати лет все молодые магессы и маги проходили «Испытание рога», на самом деле бывшее более формальностью и демонстрацией честности рода магесс, но для юных пони являвшейся переломным событием в жизни. По окончанию (но не по результатам! они были лишь рекомендацией для глав рода) этого чародейского экзамена, заключавшегося в исполнении утвержденного избирающейся из числа магесс коллегией «доверительных арбитров» списка магических упражнений и контролировавшегося ею же, юных лошадок разделяли на способных к магии «домашних волшебниц» и «запретных жеребцов» и слабых чародейски стражниц и «сломанных рогов». О судьбе жеребчиков в статье написано отдельное отступление, а потому сейчас она разбираться не будет. Что касается кобылок, то новоиспеченные «домашние волшебницы» проходили очень домашнюю церемонию посвящения в полноправные члены семьи и получали амулеты в виде рога и искр на фоне солнечного диска («избранница Светила»). Стражниц же всей семьей утешали и говорили им о том, что время почета для них еще придет.
По достижении четырнадцати лет (официального нижнего возрастного порога, когда магесса могла быть призвана в армию) молодые стражницы, к тому времени уже просто рвавшиеся в легионы из-под опеки старших родственниц, проходили церемонию инициации в воительницы и получали медальон в виде перекрещенных рога и копья («копье Светила»). Точно такую же церемонию проходили те «домашние волшебницы», что все это время готовились как магессы милитариа, но медальон они получали иной: рог и искры без символа солнца («печаль Светила»). Во время данной церемонии гордым посвящаемым вручали оружие и доспехи, а так же присутствовавшая на ней имперская чиновница припонно делала запись о том, что прошедшие ее пони подлежат призыву в эрскую армию. Правда, большинству стражниц приходилось ожидать своего настоящего призыва еще год-два, а порою и три: со времен Домины Эквины и до падения «грифоньих императриц» Империя Эр не знала острой нужды в массовой мобилизации стражниц. Во время этого ожидания молодые воительницы служили в вооруженном отряде семьи, где старшие товарки делились с ними опытом. После же того, как Империя все таки включала их в штат того или иного легиона, стражницы проходили восемь лет обязательной службы. По ее окончанию часть из них (по усмотрению легатов: остаться желало большинство, но столько стражниц в относительно мирное время Империи не было нужно) оставалось для несения службы сверх срока, получая за это не только положенное минимальное жалование (как это ни глупо звучит, жалование рядовых рогатых легионеров примерно в два раза превосходило жалование чародеек: служба была обязанностью магесс, а не профессией), но и достаточно щедрую дополнительную оплату. Все же остальные увольнялись в запас и либо продолжали начатую в армии политическую карьеру, взбираясь вверх уже по «гражданским» должностям, либо присоединяясь к вооруженным отрядам своих семей, на ряду с лимитанками неся полицейскую службу на территории Империи или принимая участие в неких коммерческих предприятиях рода за ее пределами.
Немаловажными аспектами в воспитании волшебниц были так же такие вещи как осознание ими своего превосходства над остальными пони и своего долга перед обществом.
Первое достигалось множеством путей, из которых первейшим было вдумчивое изучение истории единорожьего племени и ежедневное наставления старшими младших о том, что они — лучшие представители рогатого рода. Другим распространенным способом воспитания чувства превосходства в юных волшебницах было их общение с сельскими «просторожками» и зебрами, а так же с торговками (горожанки-ремесленницы, легионеры и «свободные волшебники», по понятным причинам, не слишком хорошо подходили на эту роль). Более низкий уровень образования первых и пронырливая жадность вторых отталкивали молодых чародеек, утверждая их в мнении о том, что все остальные пони гораздо хуже них самих. Семьи «пегасьих грелок» так же использовали для этих целей демонстрацию своим юным представительницам пьяных простородных пегасок. Как правило, единственного сеанса созерцания набравшейся до поросячьего визга крылатой поняшки низкого происхождения хватало для того, чтобы юные крылатые волшебницы начинали твердо отделять себя от прочего пегасьего рода.
Второму же во многом служила обязательная «мунус пониатис» (буквально «понилюбивая повинность»), которую несли все без исключения юные члены семей магесс («домашние волшебницы» продолжали нести ее и после достижения совершеннолетия). В рамкой этой не столько государственной, сколько традиционно-народной, оставшейся еще с тех времен, когда семьи волшебниц еще не сформировались как единая сила и покорно несли службу на благо своих разрозненных племен, повинности молодые магессы и маги (под присмотром и ответственность сестер) определенное число дней в году, различавшееся для разных семей, совершенно бесплатно (но обычно их кормили или давали мелочь на легкий завтрак имперские служащие и прочие граждане и чародейки) исполняли функции помощников при имперских бюрократах или оказывали небольшие магические услуги гражданам и, если местные власти не были против, негражданам Империи. Еще не прошедшие «Испытание рога» магессы, как правило, относились к этой повинности с большим энтузиазмом: в самом разгаре был поиск кьютимарок. После же нахождения волшебного рисунка отношение чародеек к повинности становилось весьма различным: от раздражения от необходимости тратить свое время и трудиться даром до восторга от того, что на какое-то время можно выскользнуть из-под опеки семьи (время исполнение повинности было неподотчетно старшим родственницам чародейки). Отношение же общества к «понилюбивой повинности» было однозначным: это священная обязанность молодых чародеек, без исполнения которой Империя единорогов рухнет. Так что сладили за исполнением молодыми чародейками «мунус пониатис» все жители Империи: от владычиц жизни-чародеек до ветренных пегасов. Наказание же за обман общества и увиливание от исполнения своей обязанности было крайне суровым: юных нарушительниц традиций припонно пороли, коротко остригали (брить жеребят все таки не решались) гриву и хвост и в таком виде возвращали присутствовавшим при экзекуции родственницам.
Немаловажным элементом воспитания волшебниц было их общение со сверстниками. Оно, собственно, в детские годы не ограничивалось: совместные игры, физические занятия и прочее времяпрепровождение юных волшебниц и аукзил разных семей были нормой. Как нормой считались и драки молодых чародеек со сверстницами из не слишком дружественных их семье родов магесс и простородными пони. Общение с последними, как правило, не поощрялось, но и не запрещалось. Порою старшие чародейки были даже готовы терпеть дружбу младших родственниц с «просторожками».
В период полового созревания свобода общения будущих «домашних магесс» с простородными сверстницами существенно сужалась: юные волшебницы могли встречаться со молодыми «просторожками» только предварительно поставив в известность старших о предполагаемой программе совместного времяпрепровождения и получив их на то дозволение. Понятно, что на общение с аукзилами эти ограничения не распространялись. Общение же жеребчиков-магов с простордными пони вообще исключалось (кроме общения с аукзилами), а при его неизбежности (пошив платья, заказ каких-то личных предметов и прочее) велось только под неусыпным надзором старших (чаще всего стражниц). Молодых стражниц, напротив, поощряли проводить как можно больше времени с «просторожками», желательно, организуя их на какие-нибудь общие дела.
Свободу общения «домашние магессы» возвращали себе лишь после того, как проходила гормональная буря, сопровождающая созревание кобыльего организма. Маги же до самой смерти не могли рассчитывать на свободные встречи вне семьи. Ну а стражницы активно использовали полученные среди простородных сверстниц навыки командования другими пони во время военной службы и для продвижения своей политической карьеры.
Это еще не конец этой статьи, а только ее третья часть.
Если вам хочется прочитать продолжение моей графоманской писанины, то вот ссылка на следующую часть этой статьи и, по совместительству, главы.
1 комментарий