Небылица о последней фейри

Десятый фанфик в серии «Мрачные сказки о прошлом». Юбилей!

Аннотация: Глубоко в древних лесах царства единорогов живут фейри, следуй за радужной пыльцой, послушай небылицу…

Читать на: Ponyfiction, FicBook.

Редакторы: Randy1974, RePitt, Shaddar.

Автор обложки: chuyyu

Приятного чтения!

P.S. Девятый рассказ
tabun.everypony.me/blog/stories/223583.html

P.P.S.
Фик на табуне без 3 буквТо ли быль, а может, небыль — тонкая, как паутинка, и горькая, как последний глоток забродившего сидра. Сказывают её в час, когда луна застревает в ветвях, а ветер гладит вереск. Повествует она о временах, столь же давних, как столпы Эквестрии, а то и древнее их. Случилось это в краю холмов, где единороги не жалея рогов возвели город, чьё имя ныне стёрто ветрами, но в те дни он звался Авалон. Меж его сияющих башен и родилась эта легенда, похожая на сон, увиденный под холмом.
Авалон не походил на прочие твердыни единорожьего племени. Там не плели кружев из лунного серебра на фасадах домов, не выращивали розы ста оттенков и не устраивали приёмов под хрустальными люстрами, где каждая свеча — пойманная звёздочка. Нет, то был город суровых чародеев и искателей истины. Улицы его, мощёные отнюдь не полированным мрамором, но тёмным базальтом, сходились к центральной площади, где высилась Обитель Познания — башня, уходящая ввысь и, как казалось жеребятам, подпирающая собою край неба. Здесь ценили не изящество рога и не длину родословной, вытканной серебряными нитями на мантии, а чистую, незамутнённую силу магии. Чем ярче вспыхивал рог, чем тяжелее был камень, что мог поднять единорог одним усилием воли, — тем выше было его положение. О тех, кто владел тонкими искусствами — пониманием трав или управлением весенним бризом, — говорили с пренебрежением, как о никчёмных дармоедах. Ибо кто станет слушать лепет ручья, когда можно повелевать всесокрушающим водопадом?
В этом городе, в крохотной каморке на чердаке старого дома, что ютился в тени Обители, жила маленькая кобылка-сирота. Имени её не сохранили свитки — то ли Эльвейн, то ли Брихуф, — но мы назовём её так, как шептал ветер в щелях её оконца: Бримейнна. Шёрстка её была невзрачного серо-розового цвета, словно туман над утренним лугом, а грива — блёклая, как сухие цветы. Глаза же её, большие и влажные, напоминали росу на зеленом листе, и в них навсегда поселилась тихая печаль всех сирот этого мира.
Родителей своих она не помнила, а опекунов не имела. Жила подаянием да редкой работой — подметала мастерские, мыла колбы в алхимических лавках, разносила свитки. Платили ей едой, часто чёрствыми, как сердца жителей, кусками хлеба, а порой и вовсе забывали о кобылке, как забывают о надоедливом воробье, что скачет у порога. Но Бри не роптала. У неё был дар, который другие считали проклятием: она слышала природу. Не так, как слышат ушами, а как-то иначе — нутром, сердцем. Она знала, о чём перешёптываются листья старого дуба, о чём тоскует ручей, бегущий по камням за городской стеной, и отчего плачет ночной ветер, запутавшись в печных трубах. Но в Авалоне сила измерялась грохотом и блеском, а этот шёпот был тише мышиного писка, и потому жеребята дразнили её «Грязерожкой» и кидали в неё комьями земли, когда она выходила к колодцу.
За высокой стеной, окружавшей Авалон, начинался лес. Не простой лес, а один из тех древних, заповедных чертогов, что помнили ещё времена, когда чудовища властвовали над миром. Меж узловатых корней и замшелых валунов обитали фейри. В те стародавние дни их звали именно так, а не бризи, ибо были они совсем иными.
Представьте себе созданий, сотканных, казалось, из самого воздуха и предзакатного света. Четыре крыла, что звенели в полёте точно серебряные колокольчики, прозрачных, как у стрекозы, но куда более изящных — словно у бабочки. Тельца их были легки и подвижны, а глаза сияли озорством. Те из единорогов, кто был облечён властью, носили изящные попоны и дорогие мантии, фэйри же совсем не носили одежд, ибо их покровами служила радужная пыльца, переливающаяся аметистом и аквамарином; гривы их были из тончайших нитей застывшего солнечного света.
Жили они в дуплах вековых дубов и в чашечках гигантских колокольчиков, питались каплями росы и сладким нектаром и более всего на свете любили смех, песни и невинные шалости. Магия их была магией ветра: одним взмахом крохотного крылышка они могли создать вихрь, что сбросит шляпу с головы зазевавшегося земнопони или заставит листья кружиться в весёлом хороводе. С пони они почти не общались, предпочитая наблюдать из листвы, хихикать в копытце и презабавно, по их мнению, подшучивать над теми, кто забредал в их владения.
И вот, слушайте же, что случилось однажды. В канун дня Осеннего Равноденствия, когда насмешки жеребят стали совсем нестерпимы, Бримейнна убежала за стену, в лес, и там, у старого замшелого дуба, горько разрыдалась. Три сотни слезинок её, чистые и солёные, пали на корни, и она, сама того не зная, оросила ими крошечные жилища фейри. Такое не могло остаться незамеченным. Из дупла показалась самая смелая из них — с крыльями цвета луча утреннего солнца — и, повинуясь внезапному порыву, слетела вниз и села прямо на нос кобылке. Бри замерла, боясь спугнуть видение. Фейри склонила головку набок и тоненьким, как свирель, голоском спросила: «Отчего ты плачешь, юная пони? Так ведь весь наш лес в слезах утонет. Разве можно лить так много воды, пока солнце не ушло с высоты?»
Так началась их дружба — истинная, как корень, уходящий вглубь земли. Бримейнна нашла в фейри тех, кто не считал её бесполезной. Она стала приносить им из города свои жалкие находки — остатки сладкого печенья, что иногда перепадали ей на кухне, капельки мёда на берёзовом листе, кусочек леденца, найденный на мостовой. Фейри, никогда прежде не пробовавшие ничего подобного, пришли в неописуемый восторг. Сладости стали для них величайшим сокровищем, а кобылка — самым дорогим другом. И они решили помогать ей так, как умели.
С тех пор течение жизни Бри изменилось, будто у реки, повернувшей вспять. Когда главный задира по имени Рогвинд, крупный жеребчик с масляными глазками и рогом, что искрил от грубой силы, в очередной раз попытался сунуть кобылку мордочкой в лужу у колодца, случилось невообразимое. Внезапный порыв ветра, тёплого и шаловливого, закружил вокруг него, сорвал шляпу, расплел косички тщательно уложенной гривы и, что самое ужасное, задрал его мантию до самых ушей, явив всем нелепые, голенастые ноги жеребенка. Толпа, что собралась поглазеть на унижение сироты, покатилась со смеху, но теперь уже над ним. Рогвинд, пунцовый от стыда, бросился прочь, а ветер всё летел за ним, подгоняя и хохоча голосами фейри — впрочем, для чужих ушей этот хохот звучал лишь перезвоном ветряных колокольчиков.
Фейри помогали подруге: их шалости были беззлобны, но невероятно метки. Они дули в спину обидчикам, заставляя тех ронять чернила на собственные свитки, они играли с гривой Бримейн, высушивая её тёплым ветерком, когда та намокала под дождём. Впервые в жизни кобылка почувствовала себя не одинокой, а окружённой заботой и теплом, пусть и исходящим от крохотных, невесомых существ. Её талант — слышать неслышимое и дружить с невидимым — наконец обрёл смысл.
Но, ведомо ли вам, чем выше взлетает радость, тем больнее падать. Рогвинд, уязвлённый до глубины души публичным унижением, затаил лютую злобу — чёрную, как уголь в безлунную ночь. Его не столько мучил стыд, сколько бешенство — как посмела какая-то бесталанная сирота взять над ним верх? Он начал следить за Бри и вскоре заметил, что шалости ветра всегда происходят, когда она рядом, и что из леса доносится странный, мелодичный гул. Однажды вечером, прячась за старым дубом, он увидел, как Бримейнна протягивает копыто к дуплу, а из темноты вылетают светящиеся фигурки и садятся прямо на ногу, поедая крошки. Глаза жеребчика алчно заблестели, как у змеи, что выследила гнездо.
На следующий день он попросил аудиенции у Верховного Мага Авалона. Мага этого звали Морхорн, и был он самым могущественным и самым одержимым силой единорогом города. Согбенный от чтения книг, но крепкий, с гривой, седой, как пепел, и глазами, горящими нездоровым, лихорадочным огнём. Долгие годы он искал способ обрести силу, неподвластную простым смертным. Не просто управлять Солнцем и Луной, как собрание единорогов в столице, а стать чем-то большим. Более всего Морхорна манила магия пегасов — та первозданная сила ветра и молнии, что позволяла крылатому племени попирать облака и разрывать небо. Но рогом её не воссоздать. Нужен был ключ, иной источник стихии. И когда Рогвинд, запинаясь от страха, рассказал о жалкой единорожке, открывшей дивных крылатых созданий, что повелевают ветром одним движением крыльев, жеребец понял: вот он, ключ. Магия ветра в чистом, первозданном виде, заключённая в крохотных, беззащитных тельцах.
Той же ночью, когда луна спряталась за три тучи, Морхорн, взяв с собой самых доверенных адептов и клетку из чёрного серебра — металла, что разрывает связь с природной магией, — отправился к старому дубу. Он не стал церемониться. Мощное заклинание подчинения, сотворённое им, накрыло поляну, словно купол. Фейри, что беззаботно кружились в лунном свете, вдруг замерли, их крылья ослабли, и они, беспомощные, попадали в мокрую траву. Морхорн собрал их, словно жуков, в свою клетку, не слушая тоненького плача. Бримейнна, прибежавшая на шум, успела лишь увидеть, как чёрная мантия мага исчезает за деревьями, а на поляне, на смятой траве, блестит горстка радужной пыльцы — последний вздох её друзей.
Колдун заточил фейри в своей лаборатории, под охраной магических стражей, в самом сердце Обители Познания. Там, среди перегонных кубов, хрустальных реторт и жутких инструментов, он начал свои опыты. Его целью было вытянуть из крошечных созданий суть магии ветра и переплавить её в источник, который он сможет поглотить, дабы обрести крылья либо погодную силу ветра. Он поместил их в герметичный шар из зачарованного стекла и понемногу откачивал их магию, заставляя ту переливаться по трубкам в его накопитель. Фейри метались и угасали, их свет тускнел, крылья жалобно дрожали; они умирали взаперти, лишённые ветра и смеха.
Бри не могла этого вынести. Та самая сила, что все считали бесполезной, — её связь с природой и умение слышать тишину — помогла ей найти путь. Дождавшись ночи, когда магические стражи впадают в дрёму, она проскользнула в башню. Не силой рога, не взломом замков — она просто шла по наитию, и ветер, проникший через бойницу, сам подсказывал, куда ступить, чтобы не скрипнула половица, и куда дунуть, чтобы погас сигнальный кристалл. В лаборатории кобылка увидела шар и своих маленьких друзей, похожих на дотлевающие искры. Рог Бри засветился слабым, совсем не боевым светом, но его луча хватило, чтобы коснуться замка и, вложив в него всю свою волю, всю свою магию, она сумела открыть темницу.
Фейри вырвались на свободу, но были слишком слабы, чтобы колдовать. Тогда они собрались вместе, сплели крылья и усики в единый живой комочек, и самая старая из них прошелестела:
— Мы должны уйти — иного нет пути, этот мир стал опасен, нам себя не спасти. Нужно открыть нам Путь в далёкие земли, где нет колдунов и где мы бы не гибли.
Но для этого требовалась магия ветра, а её почти не осталось. И тогда Бримейнна, не раздумывая, предложила свою магию.
— Возьмите мою силу, — молвила она. — Ту, что дала мне метку. Отдаю её вам.
И она вложила всю свою силу, весь свой талант, ведь магии в ней почти не осталось, чтобы соткать безопасное место для фейри, дабы его оберегала сама природа. Фейри впитали этот дар, этот чистый восторг дружбы, и за их спинами вновь засияли крылья, но сияние было слабее прежнего.
Сбежав в глубину леса, у одинокой скалы, вместе, единым порывом, словно единое сердце, фейри создали Врата — не арку из камня, но мерцающую завесу в небольшой пещере в лесу. За ней виднелся иной мир — мир вечного шёпота трав и негаснущего заката. Фейри устремились туда, но, пересекая грань, они принесли великую жертву. Дабы Врата захлопнулись навсегда и Морхорн никогда не смог бы последовать за ними, они вложили в их полотно всю свою способность повелевать ветром. В тот самый миг, когда последняя фейри скрылась за завесой, портал схлопнулся с тихим звоном, а их крылья, там, по ту сторону, утратили весь радужный блеск и силу. Они больше не могли сами создавать волшебный ветер, на котором летали испокон веков. Отныне они могли лишь парить, отдавшись на милость чужих потоков, — хрупкие, невесомые создания, которых отныне стали звать бризи, «те, кого несёт бриз».
Но магия не прощает насилия, и горе тому, кто её мучает. В Авалоне тем временем Морхорн обнаружил пропажу и пришёл в ярость — такую, что треснули стены его башни. Он обвинил во всём Бримейнн, и та, не в силах более лгать, во всём призналась. Её изгнали из города. С позором вытолкали за ворота, швырнув вслед лишь старый плащ. Но она не плакала. Она ушла в лес, к тому самому дубу, и поселилась рядом, в маленькой землянке, питаясь ягодами и кореньями. Она знала, что спасла друзей, и эта мысль грела её лучше любого очага.
Прошли годы. Мир менялся, племена всё глубже погружались во вражду, и дыхание Виндиго уже обжигало северные границы.
Бримейнна, уже постаревшая, с поседевшей мордочкой и всё такими же добрыми медовыми глазами, заметила странную вещь. Врата были закрыты не наглухо. Раз в год, когда пегасы по каким-то своим, небесным надобностям поднимали особенно сильный ветер, дующий с востока на запад, — тот самый ветер, что наполнял паруса облаков, — магия их касалась невидимой бреши в завесе. В этот краткий миг, когда граница миров истончалась, бризи могли ненадолго вернуться в наш мир. Их несло ветром как пушинки одуванчика, и они роями летели туда, где росли цветы, полные пыльцы. Им нужно было собрать запас еды на целый год в своём сумеречном мире.
И вот, в первое же такое возвращение, когда ветер стих у старого дуба, Бримейнн вышла из своей землянки и увидела их: крохотных, прозрачнокрылых, испуганно жмущихся друг к другу. Бризи не помнили её — их память стала так же легка, как их тельца. Но они помнили аромат. Бримейнн протянула копыто, и на нём лежала горстка сахарных крошек, тех самых, что она копила весь год — последнее, что связывало её с миром пони. Бризи, поколебавшись, слетелись на угощение, и их тихое мелодичное жужжание показалось единорожки прекраснейшей из песен.
С тех пор так и повелось, из года в год, из круга в круг. Каждый раз, когда ветер приносит бризи обратно в Эквестрию, у входа в старый лес, у корней замшелого дуба, всегда находят горстку сахарных крошек. Никто не знает, кто их оставляет — быть может, сама земля помнит ту, что пожертвовала всем ради дружбы. А может быть, Бримейнн так и не покинула этот лес, став его духом-хранителем, и по сей день ждёт возвращения своих крылатых друзей, нашептывая ветру старые, давно забытые имена фейри.
И вот что ещё сказывают в сумерки. Говорят, если в день миграции бризи прийти к тому дубу и прислушаться — трижды прислушаться, затаив дыхание, — можно различить в шёпоте листвы смех: тоненький, серебристый, совсем не злой. И тогда самый холодный ветер покажется чуточку теплее, словно согретый чьей-то невидимой улыбкой. А это, истинно вам говорят, и есть лучшая награда для того, кого когда-то считали бесполезным. Ибо в мире, где правят рог и копыто, нет силы выше, чем сердце, что открыто даже самому малому созданию.