"Поня: Военное дело" Глава 6-я: Равнины земнопони в период с 2800 по 2552 годы до Э.Г. (начало)

Оглавление и глоссарий
Доброго времени суток вам, мой дорогой читатель. Це я, местный графоманствующий параспрайт. Сегодня чувствую себя особенно неудобно — вона сколько народ статей по теме в ЭАО на неделе тиснул, а я...В общем, если подскажете годную тему для путнего (не математического!) анализа Mlp, то буду вам очень благодарен. И да, извините меня за такую хамскую задержку статьи (еще в начале недели мог бы выложить), но работы навалилось… вернее, я ее сам на себя навалилНо буду закруглятся — пора переходить собственно к статье)
Если вы все таки решили прочитать мою писанину, то, прежде чем вы заглянете под кат, я обязан вас предупредить: Я описываю не пони классического Mlp! Я описываю пони того среза созданного нашим воображением спектра миров Эквестрии, который куда ближе к Земле и где пони приходиться бороться за свое существование. Можно сказать, что этот срез близок по положению к ФЭ. Так что читать или не читать мой фанфик и как к прочитанному относиться вы должны решить для себя сами. И еще одно, о чем меня уже давно просили предупреждать: Земнопони этого среза не имеют монополию на сельское хозяйство! Ибо иначе я бы не смог писать свой фанфик)

Равнины земнопони в период с 2800 по 2552 годы до Э.Г.

Конечно же, в стороне от вала перемен, захлестнувшего понячье племя, не остались и земнопони. В их владениях так же происходил дальнейший дрейф различных классов прочь друг от друга — богатые «ростки» богатели все больше, а бедные наоборот разорялись.
Среди земледельцев стали выделяться немногие неприлично богатые семьи, которые стали разорять соседей и скупать их земли. Но перед новоявленными крупными землевладельцами тут же встала проблема: а кто, собственно, эти земли обрабатывать будет? Института рабовладения у земнопони не существовало, а «отработчицы» при массовом применении создавали больше головной боли, чем приносили пользы. Поэтому «мягкие попонки» (так их называли из-за того, что, желая подчеркнуть свои богатства, они носили попоны, отделанные дорогим, импортируемым от грифонов, мехом) стали нанимать на работу бывших владелиц скупленных ими земель. Так в землях земнопони появился институт батрачек, поглотивший чувствительную часть земледелиц, а практика «отработки ущерба» приказала долго жить.
Богатые «мягкие попонки» неизбежно вступили в политическую борьбу за власть в племенных государствах. Но чего им реально хотелось, как и их наемным работницам, так это стабильности и безопасности, в которых их благосостояние росло лучше всего. Ради получения двух этих желанных благ землевладелицы искали покровительства у более сильных торгово-ремесленных городов, которые его им с удовольствием оказывали, не понимая до конца кому они покровительствуют.
Интересной особенностью нового деревенского общества было то, что и «мягкие попонки», и батрачки зависели друг от друга, что осознавали обе стороны. Более того, деревенские пони не забывали о своих родственных связях и придавали им огромное значение. В итоге оказывалось так, что классовые противоречия были менее значимыми, чем принадлежность пони к одному племени. Таким образом, города открывались отнюдь не для такого же раздробленного на отдельные «ростки» общества, а для спаянной осознанием племенной общности силы, превосходно знающей свои цели и четко видящей к ним путь.
Оказываясь под надежной защитой одного города, разные семьи «мягких попонок» тут же находили общий язык между собой и сообща начинали добиваться от горожан уступок и доли власти. Получив которую, тут же принимались принуждать незадачливых городских пони к признанию первенства интересов племени, а не собственного кошелька. При этом горожанки ни как не могли ответить «деревенщине». Землевладелиц поддерживали их батрачки, которым очень по вкусу пришлась спокойная жизнь, обеспеченная им усилиями их «мягких попонок», а надавить ограничением поставок ремесленных изделий (и потерять прибыль) для меркантильных городских пони было немыслимо (да и таким положением воспользовались бы ремесленники и торговцы из других городов).
В итоге племенное государство, скажем так, перезапускалось в новом формате. Дестабилизирующее влияние классовых отношений компенсировалось очень прочными среди деревенских земнопони родственными связями. А горожанок просто заставляли соблюдать общепринятый способ поведения, который через пару поколений полностью ими принимался и становился неотъемлемой частью культуры городских земнопони, так же как и у их деревенских родственников. Это позволяло отказаться от, порядком уже всем осточертевшего, единовластия периодически избиравшейся верховной властительницы. Вместо этого власть была передана так называемой думе — совету из представителей богатых семей землевладелиц и горожанок. Для облегчения отправления своих функций дума избирала канцлера и нанимала князя. Князь, как и ранее, ведал военным делом государства. Канцлер же отвечала за исполнение решений думы и вела дипломатические сношения с окружающими государствами. Не остались совсем уж в стороне и простые поняшки — любая сельская понька, считавшая себя обиженной, имела право требовать защиты своих интересов у нанявшей ее семьи землевладелиц. И те не могли отказать, если только поняшкина обида не была совсем уж дурацкой, так как это бы противоречило племенному чувству и обычаю взаимопомощи среди землячек. То же самое касалось и горожанок, могущих искать защиты у своих более успешных товарок. Конечно, это немного, и государственный аппарат работал преимущественно в интересах состоятельных классов, но, тем не менее, положение небогатых земнопони было гораздо лучше, чем у не отягощенных битами единорожек.
Изменился и способ формирования войска. Оно по-прежнему состояло из трех частей: ополчения, дружины и наемников. Но найм дружинников и «бродячих топоров» более не осуществлялись централизовано. Вместо этого каждая семья, имеющая представительство в думе, выставляла собственные войска, которые, согласно внутреннему распорядку, передавались на определенное время под командование князя. Конечно, такой способ организации не способствовал повышению боеспособности, но, во-первых, был замечательным индикатором лояльности каждой конкретной семьи общему дело, а, во-вторых, не позволял горожанкам избавиться от влияния столь опрометчиво пригретых сельских пони.

Агна «Бескрылая» — жизнеописание живецкого летописца

Агна «Бескрылая», благодаря летописям которой очень хорошо известна история земнопони равнин и крылатого племени востока и юго-востока предгорий Грифоньих гор того временного периода, на самом деле не была не только уроженкой Живецких земель, она даже не принадлежала к понячьему племени. Эта грифина непростой судьбы вполне заслужила нескольких слов о своей жизни. В конце концов, без ее трудов очень и очень многое о жизни пони тех времен так и осталось бы секретом для нас.
Агна родилась в 2736 году до Э.Г. в одном из поселений клана Шни. Ее родители были «простокрылыми» мастеровыми грифонами, воспитывавшими своих трех дочерей и двоих сыновей в полном согласии с довольно суровыми требованиями традиций.
Когда Агна подросла, она стала весьма красивой грифиной: точеная фигура, гармонично развитая мускулатура, белоснежные с черными пятнами (как и у большинства грифонов Шни) мех и перья, отливающий синевой клюв. Да и умом, мастеровитостью и покладистым (для птицельвицы) характером юная Шни обделена не была — она продолжила дело своих родителей, став ювелиром. Само собой, при таких данных героиня сего отступления была завидной парой для почти любого «простокрылого» охотника. Так что после своего посвящения в охотницы Агне было из кого выбрать.
Спутником такой замечательной грифины стал столь же молодой и «простокрылый» охотник Кляуэ, бывший подмастерьем кузнеца в соседнем селении, куда молодая семья и перебралась. Населяли то поселение практически одни «простокрылые» грифоны, знати и «обязательствам» дела до него не было, а поблизости располагалось несколько деревенек «черных когтей» и торговый путь, протоптанный торговцами с равнин земнопони. Так что жизнь молодой семьи была спокойной, размеренной и достаточно обеспеченной. За это время Агна подарила своему возлюбленному двоих птенцов.
Но однажды разразилось настоящее несчастье — какой-то бродячий дракон сжег делегацию грифонов и пони, везшую очередной оброк «защищавшему» поселения дракону Хаббату, а все сокровища унес с собой. Сама по себе такая ужасная смерть близких шокировала отвыкших уже от войн местных жителей. Но что еще хуже, так это то, что трагедия могла повториться — когда терпение Хаббата, обленившегося уже настолько, что вместо личного облета своих владений заставлял «мелкопузых» тащить дань на собственных спинах к его пещере, придет конец, он лично полетит проверить, что там этакого у грифонов с понями стряслось. Мало кто сомневался, что, не найдя причитающегося, «защитник», отличавшийся злобным и гнусным характером, придет в ярость. И тут только очень богатые подарки смогут спасти «клювастых» с «травяными мешками» от выборочного съедения «виноватых». В общем, настроение среди местного населения было ниже некуда.
И тут одна из немногих спасшихся после налета, грифина Крайзотта, обвинила Агну в том, что она привела того бродячего дракона к каравану, тем обречя на смерть своих соплеменников. С ее слов, она видела, как Агна несколько раз пролетала над караваном с оброком, явно что-то высматривая и нервничая, после чего на них и напал дракон, от которого Кройзотте удалось спастись лишь спрятавшись в колючих кустах, хорошо ее ободравших. Более того, продолжала обличать серо-стальная птицельвица, из тех кустов она видела, как Агна вернулась к разоренному каравану и получила несколько золотых украшений из лап дракона, который словами благодарил ее за хорошую службу.
Сначала грифоны не поверили рассказу Крайзотты, полагая, что это всего лишь бред пережившей огненный ужас охотницы. Но грифина продолжала настаивать, требуя проверить гнездо Агны. В итоге, та сама не выдержала нападок совсем уже спятившей, как всем казалось, охотницы, и потребовала от соплеменников осмотреть ее дом.
Нельзя сказать, что бы гнездо грифона хоть чем-то напоминало тот проходной двор, которым по факту являются дома земнопони — попасть в жилище птицельвов можно лишь по приглашению хозяев, что указывает либо на очень хорошее расположение к вам грифона, либо на очень особые чувства, которым не место на всеобщем обозрении. Так что досматривающие охотники ощущали себя не в своей тарелке, шаря в гнезде Агны и Кляуэ, а потому не столько искали, сколько делали вид. Все, кроме Крайзотты, которая выворачивала наизнанку сундуки и корзины, победно вскрикнув, найдя что-то в одном из ларцов. Раздраженные такой бестактностью птицельвы уже хотели выволочь полоумную за хвост, но та вдруг развернулась к ним лицом и стала тыкать во всех по очереди лапой, в которой были зажаты какие-то непонятные предметы. Грифоны не сразу поняли, в чем дело, но это были те самые украшения, которые описала Крайзотта как плату дракона-налетчика за предательство.
Агна попыталась оправдаться, говоря, что эти украшения она сделала сама на продажу, и они ни когда не предназначались на плату дракону — ее семья, как и большинство других, внесла свою часть оброка драгоценными камнями, а не украшениями. Кляуэ поддержал свою жену. Но доказательства были на лицо, а ярость охотников, потрясенных не только чудовищным преступлением, но и столь низким падением одной из них, не знала границ.
Агну схватили и приговорили к «судьбе тех, что ползают» — смерти за такое преступление явно было слишком мало. Приговор привели в исполнение тут же на месте — несчастной грифине отрубили крылья, выжгли клейма на плечах, чтобы все видели ее вину, и буквально вышвырнули из поселения, напоследок крикнув, что теперь она не грифон, а одна из овец, годная лишь на съедение.
Впрочем, расправа над молодой Шни проблемы не решила. Вскоре по селениям пролетел злой как собака Хаббат, известив всех о том, что он ждет глав поселений для получения объяснений. А если их оправдания дракона не удовлетворят, то и на ужин.
Первые охотники, вожаки и вожачки с большой опаской прибыли на это собрание, прихватив с собой кое-какие дары. Их опасения были не напрасны: низкорослый, но крепкий и сильный дракон от злости чуть ли не топал покрытыми густой шерстью ногами, выслушивая их оправдательный лепет. После того, как «мелкопузые» закончили свое сбивчивое объяснение, дракон начал во всю глотку орать на них, обвиняя в обмане и угрожая сжечь. По его словам, все его владения опутывала сеть колдовских соглядатаев, о которых тупоголовые «курицы» и «начинка для колбасы» опять решили позабыть — «мелочь» видно хочет развлечь дракона враньем и свежеизжаренной пониной с курятиной, как это в свое время сделали их прапрапрапрапрадеды? В ответ глава одного из грифоньих поселений (того, в котором когда-то жила Агна) выступил вперед и ответил на драконьи обвинения. Он говорил о том, что налетчику помогала одна из его селения, проведя мимо знакомых грифонам зачарованных камней, но теперь виновная наказана самой суровой из известных грифоньему племени кар. Хаббат выслушал эту речь в задумчивости. Нельзя сказать, что бы дракон удовлетворился словами грифона, но тут же безоглядно карать и казнить «мелких» передумал. Вместо этого крылатый ящер стал собираться в погоню за грабителем, напоследок обязав «мелкопузых» собрать еще один такой же оброк к его возвращению и пообещав «особо поговорить» с грифонами поселения, из которого происходила помощница налетчика.
Спустя почти два месяца дракон вернулся усталый, но довольный. А от выставленной перед ним богатой дани (стоившей крылатому и бескрылому племени тяжких трудов) Хаббат стал еще доволнее, сведя «особый разговор» с разгневавшей его деревней к словесному попугиванию и мелкому унижению «куриц», а так же к перекусу «за счет заведения». Правда, так благодушно настроен был крылатый монстр лишь до тех пор, пока не увидел охотницу Крайзотту, подносившую ему очередную корзинку со снедью. Как только на глаза Хаббаду попалась эта грифина с перьями серо-стального цвета, так сразу же чудовищная лапа дракона схватила отчаянно кричащую охотницу, а пасть проорала нечто нечленораздельное, но явно относящееся к первому охотнику поселения и его родителям. Ждать главу селения дракону не пришлось — он тут же появился перед ним, угодливо (насколько вообще это слово может относиться к грифону) вопрошая гостя о том, что же ему не понравилось и зачем он так трясет в зажатой лапе одну из охотниц? Перекошенный от ярости дракон ответил на это громовым ревом, из которого следовало, что «куры» в его владениях совсем заврались, став походить на овец, а потому он с ними так и поступит, как следует поступать с овцами — разорвет и съест! Опешивший от такого обвинения грифон смог лишь спросить: «В чем же мы обманули тебя?» Хаббат же был почти на грани неконтролируемой ярости. Дракон сунул под клюв охотнику лапу с зажатой в ней Крайзоттой, уже потерявшей сознание, и проревел о том, что грифон клялся ему в должном наказании предательницы, а вместо этого она преспокойно живет в поселении и даже имеет наглость попадаться на глаза ему, бедному обворованному дракону (тут от жалости к себе Хаббат пустил слезу). Ни чего не понимающий первый охотник, возразил дракону, что виновная давно лишена крыльев и изгнана из стаи, да, наверное, уже и мертва.
Как ни странно, но эти слова охладили ярость чешуйчатого монстра. Он потребовал от грифонов внимания, и повел свой рассказ.
Со слов дракона, он немало времени убил на поиск грабителя. На счастья Хаббата, тот был совершенно юн и неопытен, но до предела безрассуден. А потому, в конце концов, одержимый жаждой справедливости преследователь нагнал наглеца и хорошенько надавал ему тумаков. Не съеденные даже на четверть сокровища Хаббат, конечно же, отбирать не стал. Почему ему и пришлось довольно долго добираться домой, часто делая передышки и перекусы. Такова уж щедрая драконья природа.
Но прежде чем отпустить юнца зализывать раны, горящий праведным гневом мститель вытряс из него все, что могло в будущем помочь другим чешуйчатым халявщикам беспощадно грабить владения Хаббата и обирать нищего маленького дракона (тут рассказчик еще раз пустил слезу). В результате этого разговора tet-a-tet дракон узнал не только то, как именно грабитель обчистил его караван, но и получил прямо таки исчерпывающее описание его подельницы (молодой черный, трясясь за свою жизнь, выложил хмурому мордовороту вообще все). В тот момент чешуйчатый сильно пожалел, что грифоны уже расправились с преступницей сами.
Так что нет ни чего удивительного в том, что он так взъярился, увидев птицекошку, точь-в-точь подходящую под описание грабительницы, свободно разгуливающую среди других «куриц».
На этом Хаббад закончил свой рассказ. Но не визит.
Дракон приказал связать безвольно свесившуюся из его лапы охотницу. После чего потребовал от грифонов начать поиски той, кого они наказали вместо настоящей преступницы. А сам полетел поднимать на это же дело другие поселения крылатых.
Нельзя сказать, чтобы грифоны верили словам дракона или радовались такому пренебрежительному обращению с собой, но особого выбора у них не было. Так что Крайзота была связана и помещена под присмотр пары юнцов, а взрослые охотники отправились исполнять вторую часть распоряжения самодурствующего дракона. Поиски Агны начались.
Ее нашли пегасы умирающей от голода в одном из ущелий вдали от селений крылатого племени. Агна смогла лишь подставить крылатым лошадкам шею для последнего удара, думая, что те собираются ее убить как обесчещенную преступницу. Так что у пернатых пони не было проблем с ее доставкой к пещере Хаббата, где не на шутку разошедшийся дракон развернул настоящий поисковый штаб.
В пещере чешуйчатого чудища Агна нашла радушный прием хозяина и убежище от остального крылатого племени (все еще считавшего ее повинной в смертях родичей и предательстве). Пока отощавшая грифина отъедалась на драконьих харчах, Хаббад готовился к кое-чему большему. Монстр загорелся идеей, и идти к ее осуществлению решил до конца.


Через несколько недель после того, как пегасы нашли изгнанницу, Хаббат снова облетел селения под своей «защитой» и созвал их жителей на сход. Вдруг активизировавшийся дракон уже успел надежно занять подобающее место в печенках грифонов и пони, но перечить ему они в который раз не посмели. В итоге, на одном из лугов собралась весьма приличная толпа крылатых, а так же один крайне самодовольный дракон, судя по морде, замысливший нечто грандиозное. Тут же присутствовала и Агна, на которую, как на виновницу всего кавардака последних месяцев, с неприязнью глядели присутствующие.
Когда собрание более менее организовалось и перестало пререкаться, изображая из себя шум моря, слово взял Хаббат. Дракон толкнул длинную речь, еще раз пересказывая историю, рассказанную им до этого в поселении Агны. В своем длинном спиче дракон с огромным удовольствием расписывал собственные воинскую доблесть в схватке с супостатом и отеческую заботу о «неразумной и неблагодарной мелюзге», ежедневно им проявляемую. Но, как это ни странно, основной упор чешуйчатый монстр делал на описание подельницы черного грабителя, которое он пересказывал по нескольку раз, заостряя внимание на каждой детали. Окончил свою речь дракон весьма недвусмысленным намеком на несправедливость грифоньих суда и расправы, легонько подтолкнув вперед бескрылую Агну. Грифина в это время очень желала оказаться обратно в том ущелье и умереть — с такими ненавистью и презрением смотрели на нее униженные драконьей речью сородичи.
Навстречу дракону вышла из толпы охотница Крайзотта, о присутствии которой Хаббат распорядился заранее. Гордая птицекошка кинула в глаза чешуйчатому монстру слова о том, что раз он того желает, то пусть сожрет или сожжет ее тут же — она не боится, ибо ее совесть чиста. Такие гордые и вызывающие слова вызвали бурю одобрения среди крылатых. Но дракон лишь гадко улыбнулся, и, прикинувшись образцовым святошей, сказал: он не тиран и не палач, но только желает справедливости и хочет воспользоваться своим правом уважаемого крылатого на повторный суд. Тут крылатое племя сконфузилось: формально Хаббат таким правом обладал, так как имел и крылья, и уважение среди других крылатых (основанное в основном на страхе, но ведь уважали!). Воспользовавшись замешательством «мелюзги», дракон продолжал, не снимая с морды выражения образцового благочестия: он, как уважаемый крылатый, требует от грифонов Шни и всех присутствующих достойных обладателей крыльев повторного суда о недавнем налете и над подельницей налетчика, готов признать их решение окончательным и поддерживать его исполнение своею силою.
Грифонопегасье собрание очень оживилось от таких слов — не каждый день дракон клянется признать решение «мелкопузых». Польщенные птицельвы и пони выразили готовность повторно рассмотреть этот случай и вынести суждение о нем, напрочь забыв о том, что меньше часа назад этим же требованием дракон жестоко унизил их.
Суждение о самом налете было вынесено тут же и единогласно — убийство и грабеж и есть убийство и грабеж. Тут были единодушны и грифоны, и пегасы, и дракон (который, вообще-то, права слова не имел).
Потом дошло дело и до обвинения в адрес Агны.
Слово взяла охотница Крайзотта, пересказавшая заново свою историю, которая произвела на публику не меньший эффект, чем в первый раз. Многие из крылатых до этого не слышали рассказа выжившей в том налете грифины, довольствуясь лишь слухами, которые, как и всегда, становились от пересказа к пересказу только фантастичнее. Крайзотту поддержало и несколько охотников, бывших рядом с ней во время обыска гнезда Агны. Из их рассказов выходил настолько бесчестный образ бескрылой грифины, что в ее сторону полетели камни — если бы не крыло Хоббата, закрывшее подавленную и потерявшую всякое желание защищаться Агну, то до окончания суда она могла и не дожить. Под конец слово взял первый охотник селения изгнанницы. Он не обвинял и не приводил ни каких доказательств, а только вспомнил какой замечательной молодой грифиной он помнил Агну, и спросил у нее как она смогла превратиться в такую мерзость, что даже все еще любящему ее мужу и двоим ее птенцам пришлось от нее отречься? Бескрылая ни чего не отвечала, полностью раздавленная презрением и ненавистью окружающих.
И тут слово взял дракон. Вместо обычных для себя пространных и пустых речей он заговорил коротко, по делу и очень лукаво, показывая собравшимся ту свою грань, за которую и получил среди сородичей прозвище «Плут». Хаббат с насмешкой заметил, что его слово среди «мелкоты» по доверию находится где-то между заверениями самого Дискорда и настроением беременной кобылки. Так что чешуйчатый оратор предлагал не тратить на него время и просто проверить его обвинения словами Крайзотты, против которой он говорит. Ведь слово серо-стальной охотницы пользуется доверием среди крылатых (эти слова приветствовались одобрительным гомоном собрания). Но, сделав драматическую паузу, продолжал дракон, он, как пострадавшая сторона, не доверяет Крайзотте (тут собрание загрохотало копытами и заскребло когтями по земле, явно забывая о том, кто держит речь). А потому огнедышащий краснослов предлагает компромиссный вариант: пусть свою историю расскажут и охотница, и бескрылая. Но только при такой присяге, которую не сможет нарушить ни одна из них. С этими словами Хаббат жестом покалеченного фокусника извлек из-под крыла и откупорил небольшой кувшинчик. Если пегасы и не поняли что это, то вот грифоны сразу разобрали характерный запах пьянящего зелья из южных земель. Торговцы-земнопони втридорога перепродавали «львиное пиво» птицельвам предгорий, покупая его у зебр за копейки (полосатой сестрии, добывавшей его из одного непримечательного корня, было и невдомек, что их «успокаивающий и снотворный напиток» бьет птицельвам в голову почище «ерша»).
Напоив из кувшинчика обеих ответчиц, собрание стало выслушивать их сбивчивую и невнятную речь, которая периодически прерывалась, так как избыток энергии и сил, даримый зебрским эликсиром, не способствовал сосредоточению внимания.
Речь Агны была скучна и неинтересна: бескрылая рассказывала об обычных повседневных делах, периодически прерываясь на всхлипывания и причитания о своем позоре. Большинство собравшихся откровенно тяготились выслушиванием слов бескрылой, лишь изредка оживляясь, когда дракон подкидывал к обычным вопросам вожаков какие-нибудь свои, с каверзной подначкой.
Когда же очередь дошла до охотницы, то первые же ее слова произвели на собравшихся эффект холодного душа. Крайзотта заплетающимся языком поведала, что завидует Агне. Что она уже давно бы вызвала бескрылую на дуэль и убила бы ее. Но этого мало! У изгнанницы были любящий спутник и двое прекрасных детей, в ее доме всегда гостило счастье, а жизнь доставляла юной грифине радость. И за это Крайзотта ненавидела Агну! Нет, у самой охотницы был замечательный муж, трое крепких птенцов, она любила свою семью, а ремесло рудознатицы, которым они вместе с мужем зарабатывали себе на жизнь, как нельзя лучше подходило ее душе, принося с собой удовольствие. Но как же она ненавидела эту вечно смеющуюся, такую покладистую и хорошую «белую курицу»! Нет, Крайзота не могла быть счастлива, пока была счастлива Агна. И просто запустить когти в кишки этой пятнистой мрази было недостаточно! Крайзота должна была опозорить ее, лишить самого дорогого, и только потом позволить умереть… в грязи и презрении, проклятой всеми.
И однажды ей представилась такая возможность.
Залетев в поисках выходящих на поверхность жил далеко от обжитых мест, Крайзота натолкнулась на молодого черного дракона, пытавшегося намыть себе немного драгоценных камней в ближайшей речушке. Грифине почему-то стало очень жалко неуклюжего монстра, и она поделилась с ним теми камешками, которые насобирала во время поисков. Дракон, обрадовавшийся нежданно свалившимся лакомствам, разболтался с охотницей, поведав той свою незамысловатую историю: Гомс (так звали дракона) был крайне молод, лишь полгода назад покинув родительское гнездо, и сейчас находился в поиске территории для себя. Он уже присмотрел несколько интересных земель, но на них не водилось ни пони, ни грифонов, что сильно обесценивало их в глазах ящера. Теперь же черный совершал еще один разведывательный облет, надеясь, что хоть теперь ему повезет найти «ничейные» семьи поняшек и птицельвов. Правда, Фортуна не спешила дарить юному дракону свое расположение. В ответ грифина поведала ящеру о себе (заодно со смехом рассказав оживившемуся было Гомсу о защитничке своего селения).
В благодарность (и из корысти тоже) крылатый монстр помог Крайзотте завершить свои дела, охраняя ее от напастей. В дальнейшем так происходило не раз: Гомс охранял грифину в ее геологоразведывательных походах, а та в свою очередь делилась с ним драгоценными камнями и рудами. Во время этих странствий охотница коротала время болтая с драконом, который ловил каждое ее слово. Из этих разговоров Гомс узнал о ненавистной для Крайзотты Агне, которую и предложил втихаря спалить. Охотнице это предложение понравилось, но она отказалась от помощи чешуйчатого чудовища, сославшись на то, что только личная расправа над «белой курицей» принесет ей удовлетворение. Заодно Крайзотта оговорилась и о колдовских камнях, которые расставил по своим владениям Хаббат. Грифина быстро забыла об этой своей обмолвке, а вот дракон запомнил ее хорошо.
Через какое-то время, в одном из походов, Гомс поделился с Крайзоттой мыслью о том, что, на его неискушенный взгляд, для грифона нет ни чего хуже публичного позора. В целом, грифина была с этим согласна, начав рассказывать внимательному ящеру о грифоньем кодексе чести. Когда охотница наговорилась и предоставила слово дракону, тот заметил, что раз Крайзотте мало просто убить столь ненавистную Агну, то не будет ли достаточным, если та будет опозорена перед стаей, осуждена близкими и только потом умрет? Охотница отвечала, что такая судьба ненавистной грифины ее полностью бы устроила, но Агна, как это ни тяжело признавать Крайзотте, честная охотница, и ни когда не поступит против своей совести. Гомс удивился: но разве самой Агне надо поступать бесчестно, чтобы обесчестить себя? разве нельзя ей самую малость помочь в падении? В ответ грифина гневно вскрикнула, потребовав от юного дракона заткнуть свою пасть и более ни когда не говорить ей таких мерзких слов. Гомс извинился, философски заметив, что дракону не понять грифона, а потому не стоит на него сердиться за опрометчивые речи.
Но слова ящера накрепко запали в память Крайзотте, неделями мучая ее. Молодой грифине не с кем было поговорить об этом и тем облегчить свою душу – знакомство с черным драконом она скрывала даже от своего спутника, небезосновательно считая, что если такие вести дойдут до Хаббата, то не поздоровится всем, кто знал, но не сказал. Изведшаяся охотница уже дошла до того, что готова была лететь прямиком к Агне, выложить все ей в глаза и тут же вызвать на бой, тем облегчив свою душу и избавившись от свербивших в мозгу слов Гомса – а там будь что будет. Но на это птицельвица так и не решилась.
В один далеко не прекрасный день понурая охотница нашла черного дракона и попросила го помочь в позорном деле. Гомс, по всей видимости, только этого и ждал, тут же выложив детально проработанный и крайне циничный план.
После этого Крайзотта превратилась в добровольную сообщницу дракона. Она сама вызвалась в караван, везущий дань Хаббату. Она же провела грабителя мимо следящих камней и вывела на добычу. Потом, прикинувшись раненой, помогла немногим оставшимся в живых соплеменникам и вместе с ними вернулась домой. В поселении она ложно обвинила Агну, описав изготовленные ею украшения (которые охотница видела на ярмарочном лотке белоснежной ювелира) как плату налетчика за предательство.
Когда грифоны вязали растерянную Агну и отрубали ей крылья, Крайзота испытывала настоящий триумф, наслаждаясь криками боли и ужаса «белой курицы». Но после этого ее жизнь превратилась в непрекращающийся кошмар: грифина ощущала себя предательницей, а кровь соплеменников, которой она замарала себя, не давала охотнице спать по ночам. Крайзотта уже хотела открыться стае, но ее останавливал страх перед тем, как она будет смотреть в глаза своим близким, когда те увидят, во что превратилась гордая некогда охотница. Так что ее вызывающее поведение на повторном судилище было не бесстрашием, а наоборот страхом – Крайзота хотела, чтобы разозленный дерзкими словами Хаббат огнем или зубами положил конец ее мучениям.
Гнев и омерзение вызвало у крылатых признание опьяненной зебрским зельем охотницы. Только вмешательство дракона не дало пони и грифонам тут же на месте устроить расправу над Крайзоттой — Хаббат остановил гневающуюся толпу рыком, напомнив собравшимся, что не к лицу охотнику или пегасу (тут дракон уже откровенно насмехался) вредить беспомощному. После чего схватил обеих еле держащихся на заплетающихся лапах грифин и унес их в свое логово.
Утро встретило глубоко несчастных, мучимых сильным похмельем птицекошек в одной постели, в которую гадкий дракон поместил их специально. Слабость и головная боль не позволили кое-что помнящим из вчерашнего грифинам загрызть друг друга тут же. Да и Хаббат помешал им, поставив свое широкое крыло между слабо возящимися гостьями его логова как бронированную ширму. Чешуйчатый монстр не стал тратить времени даром, а тут же повел рассказ о вчерашнем дне, который во многом был скрыт от когтистых противниц пьяным туманом. Под конец Хаббат поведал о том, что крылатые полностью оправдали Агну, а вот Крайзотте (тут монстр одел на морду свою фирменную гаденькую улыбочку) придется занять ее место.
Так потом все и случилось. Раздавленную осознанием содеянного Крайзотту соплеменники лишили крыльев и изгнали. Позже ее загрызла стая шакалов, когда лишенная крыльев птицельвица совсем ослабла от голода. До этого же Хаббат не преминул поиздеваться над источником своего оставшегося позади беспокойства, изо дня в день дразня голодающую изгнанницу свежим мясом. Правда, униженная и опозоренная грифина не изменила своему гордому нраву и ни разу не поддалась на подначки ящера, водившего у нее перед клювом сочными кусками на веревке, желая, чтобы птицекошка подпрыгивала за ними, забавляя чешуйчатого монстра. Кстати, спасибо за эту информацию Флаттершай, помогшей интервьюировать пожилого дракона.
Агна же, прозванная «Бескрылой», не могла вернуться к своей прежней жизни – традиции в кланах соблюдают ревностно, а они говорили, что бескрылым в стае не место. Потерявшие крылья грифоны и пегасы должны уходить в родственные семьи «черных когтей», «бескрылок» или «обязанных хвостов». Остаться они не могут. Только недавно возвратившей свое звание охотницы (позорное клеймо сородичи перебили, выжжа поверх него еще одно), бескрылой грифине теперь приходилось опять покидать свою стаю. Ее муж, Кляуэ, хотел последовать за ней в одну из семей «грязекрылок», но Агна отговорила его от этого. Она не желала ради себя жертвовать будущим своих птенцов и своего спутника. А потому освободила от брачных клятв своего супруга и взяла с него слово, что он найдет себе новую спутницу, которая будет хорошей матерью ее птенцам.
Сама же «Бескрылая» не знала, что ей теперь делать. Она сама отодвинула от себя самых дорогих ее сердцу, желая им счастья. Другие грифоны, виновато отводящие при встрече глаза, вызывали лишь воспоминание о боли и унижении. А столь близкое небо словно насмехалось над прикованной к земле охотницей. В общем, в голову к Агне начали закрадываться мысли о самоубийстве.
Которым не было суждено сбыться – перед самым ее уходом куда-глаза-глядят в поселение явился порядком всех доставший Хаббат. Хитрый ящер как будто знал, какие мысли кружатся в голове у бескрылой грифины, а потому провел с ней очень необычную для жадного и подлого крылатого ящера душеспасительную беседу. Напоследок же дракон предложил, пока он не впал в очередную сытую спячку, отнести «корнокрылку» туда, где ни что не будет напоминать ей о ее потере и где она сможет начать жить сызнова. Подавленная грифина хотела было уже отказаться, но тут на помощь к дракону подошла ее семья, просившая бескрылую охотницу продолжать жить ради них.
В общем, Агна дала слово своему бывшему мужу и птенцам, что не попытается намеренно прервать свою жизнь, а попробует стать счастливой, как и раньше (довольно горькие слова для лишившегося неба крылатого). Расщедрившийся Хаббат (чтобы дракон кого-то возил! да еще и надолго покидал свою территорию ради этого!) отвез грифину прочь от предгорий, высадив ее в незнакомой равнинной местности, неподалеку от какой-то грунтовой дороги.
Лишенная крыльев охотница двинулась вдоль этого пути, вскоре выйдя к небольшому, но ухоженному поселению. Приблизившись к нему, Агна убедилась, что оно населено земнопони, которые вскоре окружили пришелицу, во всю глазея на нее. Нельзя сказать, что бы грифоны любили земных пони, скорее уж большинство из них презирали «бескрылок» (кроме алукорнов — тех крылатое племя считало почти за своих). Но грифина, вспомнив о своей бескрылости, задавила обычное грифонье высокомерие по отношению к «грязедавкам», и унижено попросилась на ночлег к земным пони. Те же среагировали совершенно неожиданно для охотницы — еще больше расшумелись, разулыбались и всей толпой повлекли ее в поселения. Так Агна и познакомилась с равнинными земнопони, которые слышали о грифонах лишь из рассказов торговцев.
В этой небольшой деревушке бескрылых грифина пробыла недолго: крестьянский труд у нее совершенно не ладился, а вот склонность пришелицы к ремеслам была замечена сельскими лошадками сразу же, так что очень скоро вожачка посоветовала охотнице податься в близлежащий город, где ее умелые лапы могли бы действительно пригодиться. В итоге, Агна оказалась в Живце, где смогла прибиться к местному ювелиру став ее ученицей. Опыт и мастерство грифины позволили ей быстро получить звание подмастерья, но в мастера путь чужестранке быть заказан. Впрочем, это не мешало ее изделиям прославиться чуть ли не на все земнопонячьи равнины. Земнопони, как и все бескрылые, просто обожают украшения и наряды, а сравниться в ювелирном искусстве с грифонами могут ой как немногие. Особенно с такими птицельвами, как Агна, имевшая талант к этому ремеслу.
Нельзя сказать, что бы отношения гордой и прямой охотницы с земнопони были безоблачны, но честность и умелость пришелицы располагали к себе. А потому большинство окрестных понек искренне любили бескрылую грифину. Но вот сама Агна тяготилась своею жизнью, изводясь без неба и скучая по оставшейся где-то в предгорьях семье. Это не могло быть незамеченным в тесном мирке горожанок и окрестных селянок, и тем боле это не могло быть оставлено земнопоньками на самотек. Охотницу постоянно пытались подбадривать и вовлекать во все общественные дела, не давая ей замкнуться в себе.
Включилась в это дело и мастер Агны, мудрая и проницательная кобыла, поставившая одним прекрасным днем грифину перед фактом, что теперь она занимает должность одного из городских писарей, а так же ведает городским архивом. Честь охотницы не позволяла Агне подвести положившихся на нее понек, так что негаданное назначение было принято. На что и рассчитывала мастер.
Работа в ювелирной мастерской и исполнение обязанностей городского писаря и архивариуса не оставляли «Бескрылой» времени на тоску, погрузив ее в настоящую круговерть забот. Со временем охотница, конечно же, приноровилась к бумажной работе и приспособилась к своему новому ритму жизни — у нее вновь появилось свободное время. Но теперь, как это ни странно, что-то изменилось, и грифина могла снова радоваться жизни. Нет, тоска по небу и воспоминания о семье время от времени посещали одинокую птицекошку, но теперь Агна могла видеть не только их. А потому жизнь охотницы наполнилась потерянным было смыслом.
Со временем бескрылая грифина пристрастилась записывать все сколько-либо значимые события, свидетелем которых она была или слышала от других. Так появился сборник документов, известный современным историкам как «Летопись Агны». Эта страсть свела ее с занимавшим чем-то подобным весьма странным понем Юлием, для которого грифина стала бессменным критиком, стоящей над душей совестью и сущим наказанием.
В этих документах остались не только ценные исторические и бытовые сведения, но и множество курьезных историй из жизни самой Агны. Так она упоминает, что грифонья диет произвела по-первости просто шокирующее действие на земнопони. Но постепенно те привыкли к кровавым пристрастием пернатой соседки, а небольшая плата за кроличьи тушки сделала ее любимицей местных жеребят, тащивших после «кроличьих дозоров» результаты своих трудов бескрылой грифине. Со временем Агна выдумала очень забавную, на ее взгляд, шутку: тех приезжих пони, которые, как считала охотница, вели себя неподобающе, грифина приглашала к себе в гости, и, так или иначе, скармливала им немного сырого мяса. Само собой, накормленные радушной пернатой хозяйкой поняшки позже испытывали некоторые проблемы с пищеварением, заставлявшие их немало времени провести в думах о вечном.
В общем, лишившаяся крыльев охотница прожила долгую и относительно счастливую жизнь среди равнинных земнопони, умерев от старости в 2628 году до Э.Г. Тело грифины было похоронено на кладбище Живца, а ее череп, как завещала Агна, земнопони через торговцев передали в предгорья ее роду, в чьем фамильном пещерном склепе он теперь и покоится вместе с останками остальных Шни.

Юлий — первый достоверный случай попаданчества в Эквестрию

Раз уж было сделано небольшое отступление об Агне «Бескрылой», то нельзя не упомянуть и поня Юлия, чья жизнь в Эквестрии была неразрывно связана с жизнью лишившейся неба грифины.
Юлий, красно-коричневой масти нескладный жеребец-земнопони с короткими «обгрызенными» хвостом и гривой красноватого цвета и кьютимаркой в виде длинного языка, является первым в истории Эквестрии документально подтвержденным попаданцем.
О жизни Юлия до попадания в Эквестрию известно довольно мало, причем эти сведения нельзя назвать достоверными даже с учетом того, что они были несколько скорректированы Агной на основе «честных разговоров» грифины с героем сего отступления. Со слов самого попаданца, до переноса он был статным конем и проживал в крупном столичном городе Киеве, исполняя там функции архивариуса и летописца, а так же, неофициально, «серого кардинала», из-за спины местного правителя руководя жизнью государства. Все изменилось после того, как будущий эквестриец нелестно высказался (у Агны это обозначается как «вякнул») на счет жилища местной волшебницы: киевский архивариус и летописец заметил, что «ноги» (по всей видимости, дом стоял на высоких опорах) избушки волшебницы непропорционально длинны и уродливы. Магессу, которую звали Ягой, эти слова очень разозлили (судя по обычному поведению красно-коричневого поня в Эквестрии, это высказывание не было единственным, а лишь переполнившим чашу терпения волшебницы). И та сначала приказала двоим своим подручным-мордоворотам, вызванным ею из зачарованного ларца, избить Юлия. А после того как избиваемый еще и стал запугивать волшебницу, обещая той кары со стороны троих своих друзей, Яга потеряла всякое самообладание и наслала на героя сего отступления некие чары, лишившие его сознания.
Очнулся Юлий близ огромного морковного поля, ощущая себя очень необычно, причем не только из-за побоев. Полностью же придя в себя и осмотрев свое тело, как пишет сам жеребец, он ужаснулся уродству того, во что превратился (если верить записям Агны, то не напускных нареканий на свой облик со стороны попаданца она ни разу за время их знакомства не слышала). Впрочем, тело земнопони принципиально мало отличалось от прежнего, так что нескладный понь бесстрашно (в оригинальных записях это слово дважды подчеркнуто) пустился на разведку.
Если сличить имеющиеся письменные источники, то можно увидеть, что впервые понь Юлий появился в Эквестрии в 2707 году до Э.Г. на краю полей деревеньки Золотой Урожай (часто не без ехидства называемой в документах тех лет Морквабадом). Бесстрашно же пустившемуся на разведку новоявленному поню страшиться в этих местах было нечего, кроме того, что местные жительницы увидят, как его тушка топчется по бесконечным морковным грядкам – пощады вредителям морквобадские поньки не давали, держа крепкие палки для их боков.
Но попасть в неприятности куцегривый путешественник все таки сумел – Золотой Урожай встретил попаданца обычной для себя картиной: на полях сидели наглые кролики и ЖРАЛИ моркву. Юлий же, как потом выяснилось, до дрожи боялся вида зайца с морковкой в лапах, при том не умея (и не желая) отличить сего ушастого от кроля. В общем, парочка морковногривых кобылок, отправившихся на поиск запропастившегося по CMCным делам «кроличьего дозора», натолкнулась на гордо торчащий в небо и мелко дрожащий понячий круп, голова которого оказалась полувкопана в землю и прикрыта передними ногами. Кругом же паслись кроли.
Таким образом, появление Юлия среди пони состоялось совершенно комично и до ужаса унизительно: дрожащий понь вошел в Золотой Урожай в сопровождении пары давящих хохот кобыл и стайки жеребят, с энтузиазмом «охраняющих» жеребца от страшных длинноухих.
В деревеньке попаданец не прижился. Мало того, что он до икоты боялся местных кролей, так еще и к крестьянской работе оказался совершенно неприспособлен. Помножьте это на крайне непрезентабельный вид, болтливость, хвастливость и нежелание отвечать за свои поступки, и вы поймете, почему морковногривая сестрия выперла Юлия из своего селения.
После этого красно-коричневый понь какое-то время болтался по окрестностям, кое-как перебиваясь благодаря своему длинному языку и подножному корму (пару раз был бит фермершами за попытки стянуть что-то с полей). Пока не произошел случай, приведший его в Живец.
Однажды днем слонявшегося вдоль одной из дорог поня заметила ватага «беззаконных хвостов», возвращавшаяся в родные места после завершения одного очень удачно контракта с торговицами. Соскучившиеся в путешествии через торговый путь «из земнопони в единороги» по знакомым вещам жеребцы подозвали, как они думали, «бродячего хвоста»-непоседу и предложили ему поразвлечь себя за плату. Юлий, бывший в то время заурядным «бродячим хвостом», заблуждение рубак развеивать не стал, а решил соврать им, представившись странствующим певцом.
Вместе с ватагой «беззаконных хвостов» языкастый понь весело проследовал до самого Живца, где вся компания ввалилась в местную таверну, намериваясь хорошенько погулять. Юлия же быстренько водрузили на небольшое возвышеньице, служившее в земнопонячьих учреждениях общепита чем-то вроде сцены (а вы думали, что Сахарный Уголок это что-то такое из ряда вон выдающееся?). Ну и потребовали выступления, разумеется.
Но вместо пения со сцены раздалось нечто уширазрывающее, что «певец» еще и сопровождал дергаными телодвижениями. Соответственно, в рвущего глотку попаданца полетели со стороны быстренько успевшей нализаться публики различные тяжелые предметы, некоторые из которых даже попали в цель. Подраненный же солист не нашел ни чего умнее, чем начать орать в зал о его серости и отсталости, обозвав присутствующих невеждами. «Беззаконные хвосты», услышав знакомое слово, которым их обругивали единорожки, стащили поня со сцены и начали бить.
На юлиево счастье в этой же таверне после трудового дня «давилась сидром» (виноградное вино из родных мест было ей не по карману) охотница Агна. В которой, при виде избиения нескладного поня толпой пьяных жеребцов, грифоний нрав опять взял вверх над неоднократно данным себе зароком не лезть в чужой монастырь со своим уставом. Грифина вклинилась в драку, пытаясь отбить избиваемого «певца».
И тут же она получила чьим-то копытом в бок, отлетев к стене таверны. Увидя такое безобразие на помощь к «Бескрылой» поспешили все присутствующие в заведении кобылки, а трактирщица с дочерьми окатили свалку холодной водой – не в обычаях земнопонек было давать кого-то из слабого пола в обиду разбушевавшимся жеребцам, когда у тех, по словам самих земных пони, «сидр ум через уши вытеснял». Мигом протрезвевшие «беззаконные хвосты» оставили неудавшуюся звезду сцены в покое (лишь еще пару раз дав тому под дых, для порядку). И теперь мялись в сторонке, виновато отводя глаза – рубаки происходили как раз из живецких мест и многие из них знали и любили бескрылую грифину, не раз помогавшую им словом или делом. Агну же вытащили из угла, куда ее отбросил чей-то молодецкий удар, осмотрели и оказали какую умели помощь (грифоны, в отличии от поней, хрупки, и обычные для пьяной жеребецкой свалки удары могут с легкостью переломить их полые кости). По счастью, удар пришелся вскользь и, вроде бы, ни чего не сломал, но бескрылой охотнице все равно было очень плохо, хоть она и старалась не показывать виду (не очень успешно, кстати).
Придя немного в себя, Агна поинтересовалась у «беззаконных хвостов»: не совестно ли им всей гурьбой набрасываться на одного? Ожидавший чего-то подобного от повернутой на чести грифины, глава ватаги объяснил охотнице ситуацию, одновременно извинившись за своих мордоворотов и поинтересовавшись, не шибко ли кто-то из них зашиб сильную, но хрупкую птицекошку. В общем, Юлию еще раз набили морду, но уже когтистые лапы рассерженной враньем бескрылой охотницы.
Хорошенько побитого попаданца из жалости приютила трактирщица, позволив ему переночевать в ее жилище на втором этаже заведения. Но по утру, рассерженная неуемной болтливостью Юлия и его попытками «подбить клинья», выгнала нескладного, разукрашенного как елка, поня метелкой, пригрозив отдать его, развратника, пегасам на потеху. Впрочем, тех и не надо было звать: парочка окрыленных кобылок подловила плетущегося подальше от главной дороги, где над ним вволю насмехались затаившие злобу «беззаконные хвосты». Пегаски, угрожая короткими кортиками, потребовали с жеребца кошель, но такого у него не водилось. Рассерженные оправданиями нескладехи, крылатые грабительницы стали слегка покалывать Юлия кортиками, а потом и вообще с гиканьем погнали по узким городским улочкам (стремительно летать по которым у молоди равнинных пегасов считалось шиком). Пока не загнали к писарской конторке, где двух юных нахалок спугнули недовольные очередной пегасьей проказой дружинники. Юлий же забился в щель между конторой писаря и жилым домиком, прикинувшись мусорной кучей.
Так его и нашла Агна, шедшая из ювелирной мастерской, где она закончила свои мастеровые дела, к писарской конторке, где ее ждал ворох бумаг и вызовов.
Грифине не понравилась кучка грязи между стенами, портившая вид ее маленького рабочего гнездышка. А потому пернатая писарь со вздохом достала из угла метелку, и обреченно потыкала в горку мусора, проверяя ее на прочность. Но куча повела себя необычно, тонко взвизгнув и бросившись в узкую щель между стенами домов. Охотница, хоть бок все еще очень болел после вчерашней драки, так же кинулась туда, желая догнать и хорошенько проучить Росинку, опять валяющуюся по углам, мешая добрым пони.
Но когда охотница догнала беглеца, то она очень удивилась. Это была отнюдь не нализавшаяся талантливая винодел после «обмывания» очередной удачной сделки. Перед ней предстал давешний понь. Напуганный, ободранный и грязный. Впрочем, вид этого лгуна, испортившего вчерашний вечер, только больше разозлил грифину, решившую так его отделать, чтобы впредь неповадно было врать. Птицекошка накинулась на жеребца, который только блеял пока она охаживала его черенком метлы. Впрочем, в итоге Агне надоело зря ломать свою метелку о столь пассивную жертву, и она оставила булькающего соплями красно-коричневого поня в покое, собравшись уже вернуться к своим делам.
Но не тут-то было. Только что избитый ею жеребец намертво вцепился в задние ноги грифины, умоляя не бросать его одного. Агна хотела уже когтями сбросить с себя этого приставучего слизняка, но тут Юлий стал рассказывать грифине слезливую историю о том, как он дошел до жизни такой. Как впоследствии узнала охотница, рассказ языкастого пони сильно отличалась от реальных его злоключений, но на тот момент разжалобил городскую писаря, которая перестала дубасить Юлия и предложила ему пройти с нею.
На пару дней жеребец нашел приют в комнатке грифины, которую Агне предоставила ее мастер. Этой умудренной жизнью кобыле сразу не понравился болтливый понь, от которого она и поспешила предостеречь Агну. Впрочем, грифина и сама через несколько часов в компании попаданца поняла, что за фрукт ей достался. Но грифоньи понятия о чести не позволяли охотнице просто дать приблудному треплу хорошего подкрупника в правильном направлении, которого он вполне заслуживал. Так что Агне приходилось таскать этого языкастого и до предела раздражающего жеребца с собой. Оставлять его одного, увы, было нельзя – как выяснилось опытным путем, длинный язык в течении считанных минут доводил оставленного самого по себе Юлия до беды. Впрочем, вскоре затруднения с попаданцем разрешились сами собой.
На третий день после истории с метлой Агна была вызвана на торг, где требовалось зафиксировать и заверить крупную сделку с полотном. Подобранного ею жеребца, ясен пень, грифине пришлось тащить с собой. Непоседливый и языкастый понь мешал когтистой писарю как мог. Так что охотница только обрадовалась когда это трепло прицепилось к расположившейся неподалеку семье крестьянок, привезших на торг кукурузу.
Вскоре, правда, грифина изменила свое мнение – как раз оттуда, где она в последний раз видела Юлия, раздался какой-то понячий гул. Охотнице пришлось бросить все дела и стремглав побежать в его сторону.
Добравшись же до кукурузных торговиц, Агна не увидила того, чего ожидала. Не было ни разъяренных дружинников, обещающих сделать из непутевого жеребца «кобылу, по самые гланды», ни злых от домогательств ее подопечного понек, ни даже зайцев-мутантов, лупцующих это недоразумение гигантскими морковками (честное слово, охотница бы такой картине уже не удивилась). Вместо этого изумленная грифина наблюдала как с пяток радостных крестьянок на своих мордочках подбрасывают в воздух ее нескладного подопечного.
Когда под строгим взглядом охотницы засмущавшиеся фермерши опустили раздувшегося от важности Юлия (тут же получившего по башке от переволновавшейся птицекошки), выяснилась и причина такого странного поведения пони. Как оказалось, подруливший почесать языком красно-коричневый жеребец как раз попал на оживленный торг между живецкими крестьянками, отчаявшимися уже продать свой товар, и приезжей торговицей, явно решившей надуть деревенских простушек. В общем, ситуация шла к тому, чтобы несколько возов кукурузы за бесценок достались бессовестной чужестранке, да еще и были бы отвезены к стоянке ее каравана самими фермершами. Ну и тут в торг влез Юлий.
После его басням о «защите слабых и обманутых», конечно же, ни кто не верил — все поняшки знали, что этот ботало просто хотел покрасоваться. Но в тот момент он стал настоящим спасителем фермерш от обмана и осмеяния (ой, сколько недель им бы потом косточки перемывали) – нескладный понь взобрался на один из возов с кукурузой и начал надрываться, нахваливая товар. Да так это здорово у него получалось, что все бывшие на торжище торговые поньки подтянулись к этим возам с кукурузой, начав наперебой предлагать все большую и большую цену за их содержимое. В итоге, ранее ни кому не нужные початки ушли за совершенно неприрличные для такого дешевого товара деньги, часть которых благодарные селянки отдали Юлию.
После этого случая у героя сего отступления появилось постоянное дело – он нахваливал товар землячек на ярмарках и торжищах, за что получал определенную часть их выручки. Надо сказать, что продвигать товар этот пустомеля умел. Ой как умел. Ну и еще то происшествие дало болтливому жеребцу прозвище, которое он терпеть не мог – «Трепло Кукурузное». Кстати, нелюбящие нескладного попаданца дружинники каждый день обновляли мелом буквы «Т.К.» на стене трактира, где Юлий поселился, снимая небольшую комнатку у его хозяйки (и каждый же день коричневый понь их старательно затирал).
Что касается нелюбви дружинников (да и вообще всех живецких жеребцов) к Юлию, то ее источник был предельно простым: болтливый жеребец имел обыкновение вякать что-то нелицеприятное о других представителях сильного пола, после чего бежал прятаться за спину бескрылой грифины. Очень щепетильно относящаяся к вопросам чести птицекошка, конечно же, не то что от поней его не защищала, а с шипением гнала в очередной раз сболтнувшего лишнего попаданца прочь. А когда выбор вставал между копытами пары-тройки злых жеребцов или когтями и клювом одной разъяренной еще одним «вопиющим бесчестием» охотницы, Юлий выбирал копыта. Но осадочек от такого поведения и у окрестных поней, и у самой грифины оставался еще тот. Били, кстати, Юлия постоянно. И не только жеребцы – местные пегаски, почувствовавшие в красно-коричневом попаданце слабака, гоняли его регулярно, часто гуляя на выбитые из этого поня биты.
Но через какое-то время живецких кобылок эти непрекращающиеся приключения на юлиев круп утомили. И попаданец был приставлен к Агне (как единственному авторитету для этого непутевого поня) на правах помощника писаря.
Писарь, правда, из Юлия был аховый – он вечно норовил приписать что-нибудь от себя или составить документ так, что там появлялось совсем ненужное в деловых бумагах личное отношение писавшего. Агне это вскоре надоело, и от писарьского дела она поня прогнала. Но Юлий действительно умел красиво складывать слова. Так что грифина с чистой совестью свалила на него работу официального летописца Живца, которую она терпеть не могла из-за слащаво-завиральной манеры изложения долженствующей этому документу. Киевский же экс-архивариус в этой работе чувствовал себя как рыба в воде, умудряясь и угождать всем живецким заправилам своими хвалебными хрониками, и вставлять много всякого от себя и о себе.
После этого жизнь сего попаданца в Эквестрии как-то устроилась, войдя в твердую колею.
Понь зарабатывал себе на жизнь, помогая поняшкам-земледелицам и торговкам сбывать свой товар, а так же ведя официальную живецкую летопись (получая периодически от Агны по башке за наглое, хоть и красивое, вранье). Снимал комнату в одном из многочисленных трактиров этого ремесленного города, после каждой своей выходки как-то убалтывая трактирщицу не выгонять порядком ей надоевшего, но чем-то располагающего к себе поня.
Личная жизнь у Юлия, как это ни странно, тоже организовалась. Большая часть живецких понек могли бы только посмеяться над предложением подпустить к себе этого страшного, трусливого и хвастливого жеребца. Но, тем не менее, в городе и окрестностях хватало и таких кобылок, путь к сердцу которых, хоть и ненадолго, открывался сладкими речами красно-коричневого болтуна (да, эти кобылки ругали себя, давали зароки больше с ним не связываться, но спустя время опять таяли в розовой паутине слов Юлия).
Мужская же часть населения Живца нескладного попаданца открыто не любила, периодически разминая об него копыта. Впрочем, болтливый жеребец был виноват сам — грубить и насмехаться над каждым встреченным представителем своего пола, а потом пытаться спрятаться от праведного возмездия или отказаться от своих слов это отнюдь не дорога к всеобщим любви и уважению. Ну и были еще пегасы, регулярно грабившие Юлия вплоть до того самого, кровавого, инцидента на ярмарке, после которого крылатые стали облетать Живец десятой дорогой.
Окончание же истории Юлия оставляет гораздо больше вопросов, чем дает ответов. Согласно записям Агны «Бескрылой», однажды коричневый понь разжился какой-то картой, которую ему всучил один из «бродячих хвостов»-непосед. Со слов бывшего владельца, утверждавшего, что когда-то он был пегасом, карта указывала путь к колдовскому сокровищу, которое подарило ему такую жизнь, какую он ведет теперь. Кстати, эта запись сопровождается размышлениями Агны о том, что: как жизнь без неба может быть желанным подарком, а не строгой карой? По-всей видимости, бескрылая грифина всерьез верила в рассказ «бродячего хвоста».
Получив на копыта карту, Юлий загорелся идеей найти это сокровище, бредя несметными богатствами и будущей роскошной жизнью. Впрочем, просто пойти и выкопать клад у поня вряд ли могло получиться — карта указывала на пики Грифоньих гор, куда даже предгорные грифоны опасались соваться, страшась своих буйных родичей и горных пегасов. Ну а потому попаданец стал основательно готовиться к будущему походу, от которого его отговаривала Агна, пугая жеребца леденящими кровь легендами и сказаниями ее клана о жестокости горных крылатых, лютом голоде снежных пиков и кровожадной фауне тех мест. Впрочем, подпавший под влияние алчности, понь слушал грифину вполуха, в уме подсчитывая будущие барыши. Не помогали ни уговоры, ни запреты, ни обещания силой задержать жеребца. Даже последняя мера отчаявшейся птицекошки, признавшейся, что она, будь у нее по-прежнему за плечами крылья, струсила бы взлететь к самым пикам, не произвела на красно-коричневого жеребца ни какого впечатления.
Весной 2686 года до Э.Г. Юлий отбыл вместе с караванам торговцев в предгорья, заболтав грифину и нескольких своих подруг-понек так, что они посовестились его останавливать (о чем потом жалели). В предгорьях же, достигнув деревушки Кальтен Штроме, понь покинул караванщиц, наняв пару пегасок-«землекрылок» в качестве сопровождающих. Как впоследствии удалось разузнать Агне через торговцев, те довели болтливого жеребца до Ледяных Ворот, после чего сопровождать его дальше отказались, посоветовав и ему оставить безрассудную затею. Попаданец же внять гласу разума в лице пары «грязекрылок» не пожелал, и направился вглубь Ледяных Ворот, руководствуясь только своей картой. После этого крылатые поньки его больше не видели.
На этом следы Юлия в Эквестрии теряются.

Это еще не конец этой статьи, а только ее первая часть.
Если вам хочется прочитать продолжение моей графоманской писанины, то вот ссылка на следующую часть этой статьи и, по совместительству, главы.