«Поня: Военное дело». Глава 2-я: Эпоха дикости (часть первая)

Оглавление и глоссарий
Доброго времени суток, мои дорогие броня. Я продолжаю графоманствовать на тему военного дела поней, раз уж меня не закидали тапками в первый раз (будто бы это меня отвадило=)). В этот раз я позволю себе много больше вольности и, для придания большей увлекательности повествованию, буду вводить в текст ссылки на различные выдуманные мной элементы фольклора пони и даже домыслю кое-что насчет физических особенностей некоторых других жителей Эквестри.
Да, кстати, заранее предупреждаю: Я описываю не пони классического Mlp! Я описываю пони того среза созданного нашим воображением спектра миров Эквестрии, который куда ближе к Земле и где пони приходиться бороться за свое существование. Можно сказать, что этот срез близок по положению к ФЭ. Так что читать или не читать мой фанфик и как к прочитанному относиться вы должны решить для себя сами. И еще одно, о чем меня уже давно просили предупреждать: Земнопони этого среза не имеют монополию на сельское хозяйство! Ибо иначе я бы не смог писать свой фанфик)

Ну что ж, можно приступать собственно к рассмотрению истории становления понячьего военного дела. А, как известно, войны теснейшим образом связанны с экономическим и социальным устройством общества, так что придется краем затронуть и их.

Для начала сделаем краткий экскурс к истокам современных эквестрийских пони. Исходя из известных нам физиологических особенностей пони, разноцветные лошадки, сильно напоминающие земной понитип, появились на обширных равнинных территориях с обильной травянистой растительностью, легкодоступными источниками пресной воды и существенными сезонными колебаниями температур. В дальнейшем, по мере расселения, произошло оформление понитипов. Пони, ушедшие дальше на юг и оказавшиеся в итоге жителями саванн, стали зебрами. Часть пони, оказавшаяся вытесненной в труднопроходимые горные районы с холодным переменчивым климатом и скудными пищевыми ресурсами, обзавелась крыльями и научились держаться на облаках, став пегасами. Пони же оставшиеся на богатых пищей равнинах, в результате каких-то неизвестных нам событий, разделились на земнопони и единорогов, причем эти два понитипа длительное время не имели контактов между собой.
Кстати, в дальнейшем я не собираюсь сильно заострять внимание на отдельном рассмотрении зебр, т.к. до определенного момента их образ жизни, а следовательно, и военное дело, вряд ли сильно отличались от таковых земнопони.
С экскурсом покончено и теперь можно переходить к основной теме моей писанины.

Эпоха дикости.

Вступление

Доброго дня вам, читатель. Вы открываете книгу, посвященную истории военного дела цивилизации иного мира, отличного от нашей вселенной материи. Этот мир Эквестрия (базовый мир), являющийся частью не так давно открытой вселенной магии и немало нашумевший в связи с недавней экспедицией в этот мир в рамках программы “Космопоиск”, населен как гуманоидными, так и негуманоидными разумными видами, сформировавшими свою собственную цивилизацию, лишь частично похожую на нашу. Увы, в связи с отзывом вышеупомянутой экспедиции, дальнейшее поступление сведений об Эквестрии под вопросом, а большая часть известного о данном мире касается Старого Света и истории пони и грифонов, его населяющих. Но тем не менее, по просьбам членов экспедиции, этот текст был написан.

Эпоха дикости.

Для начала сделаем краткий экскурс к истокам современных эквестрийских пони. Как считают сами эквестрийцы, история пони и грифонов как разумных видов началась в течении последнего оледенения, загнавшего еще неразумных протопегасов и предков современных грифонов с равнин Старого Света в Грифоньи Горы. Сопровождавшие это явление общее ухудшение климата, существенное повышение фона свободной магии и выход фауны Вечносвободных лесов за пределы обычного ареала обитания заставили и других животных покинуть привычные места обитания и отступить к Грифоньим Горам. В итоге, в Грифоньих Горах, не отличающихся ни благоприятными климатом и ландшафтом, ни высокой биопродуктивностью, оказалось множество видов со всех концов Понячьего континента. Само собой, давление на предков грифонов и пони (а так же, драконов – огнедышащее племя, чьи предки были вполне заурядными обитателями Вечносвободных лесов, берет свое начало ровно в тех же местах, но мигрировало в предгорья раньше “сыти”) было просто чудовищным. При этом, ни протогрифоны (откровенные неудачники среди грифоноидов, славных, преимущественно, такими высоэффективными хищниками как эквестрийские “пантеры”, “кошки”, мантикоры и прочие аналоги земных кошачьих), ни протопегасы не имели эволюционного запаса тягаться с куда более удачно специализировавшимися конкурентами. По большому счету, предки грифонов были универсальными оппортунистами, готовыми питаться чем угодно, что удастся раздобыть, но хищники из них были так себе. А предки пони, вообще, являлись летающими плодоядными, даже не пытавшимися покушаться на грубые травы, которыми до оледенения питалась преимущественно вымершая мегафауна Понячьего. Так что, им, как в свое время нашим предкам, оставался лишь один путь: рискнуть, и попытаться развить интеллект, тем компенсировав недостаточное совершенство собственных тел. Собственно, так и произошло, чему немало способствовали оппортунизм как протопони, так и протогрифонов: сформировались современные дневные пегасы и дневные грифоны (правда, есть еще Призраки Шпиля, попытавшиеся стать настоящими травоядными, но их вытеснили на Старспайр собственные родственники-пони). Позже, еще до конвергентного выделения из дневных пегасов и грифонов ночного племени, началась первая волна расселения пони за пределы Грифоньих Гор. В целом, она удалась. Но, лишь из-за того, что Предгорья Грифоньих Гор в то время были еще довольно слабо заселены как драконами, так и овцами – в будущем эти два вида надолго преградили пони и грифонам путь за пределы их неприветливой прародины.
Та часть понячьего племени, что успела выйти за пределы Грифоньих Гор в первую волну миграции, столкнулась с совершенно новыми условиями: после завершения оледенения огромные прерии Понячьего значительно сократились, уступив место обширным лесам и гораздо более влажным равнинам, как сказал бы современный планетолог, “европейского типа”. Что также немаловажно, эти территории во многом еще были пусты, так как низкомагическая мегафауна ледникового периода не пережила, а мегафауна Вечносвободных лесов постепенно, по мере падения уровня низкоорганизованной магии на континенте, отступала восвояси. Пони принялись активно расселяться по свободным территориям, вскоре (в том числе, под давлением овец и, в меньшей степени, драконов) окончательно покинув Предгорья Грифоньих Гор. Связь между разными частями понячьего племени была утеряна. А потому, пони равнин начали собственный путь.
Часть из них двинулась на открытые пространства. Где крылья оказались совершенно не нужны, как и врожденный понячий высокий магический потенциал. А вот что действительно было нужно на травяном море, так это масса, сила и выносливость. В результате естественного отбора эта ветвь понячьего племени утеряла крылья (да и магический потенциал тоже пострадал, хоть и слабым его назвать даже после всего этого сложно), несколько увеличилась в размерах, нарастила мышечную массу и оптимизировала обмен. Так образовались земные пони. Позже, в течении миграции в южные саванны, на их основе сформировались зебры.
Другая часть избрала для себя обширные леса постледникового континента. Где, впрочем, пегасам так же пришлось меняться, утеряв крылья и обзаведшись волшебным рогом на голове (крайне полезный в лесах аналог человеческой руки). Кстати, многие эквестрийские ученые предполагают, что формирование единорожьего рога оказалось возможным под воздействием магии одного из Вечносвободных лесов: уж слишком быстро это произошло для нестимулированного эволюционного процесса. Впрочем, среди сторонников данной теории немало и апологетов того, что никакого единого единорожьего понитипа, на самом деле, нет, что “единорог” – это целый ряд различных генетических ветвей пони, независимо сформировавшихся из предков-пегасов в разное время под воздействием естественной магии из различных источников и сходных между собой конвергентно. В целом, судить о правильности или неправильности такого взгляда на рогатое племя мы не можем, так как собственных данных для каких-либо выводов у нас недостаточно.
Такова вкратце история появления основных понитипов. Теперь перейдем к тому, как и чем они жили.

Кочевой этап эпохи дикости

Земнопони и единороги на кочевом этапе эпохи дикости

В ранний период дикие пони равнин и лесов вели кочевой образ жизни, перемещаясь небольшими табунами в 20-40 голов по обширным территориям без четких табунных границ и с примыкающими к ним обширными “ничейными землями”, периодически пересекаясь на этих самых “ничейных землях”. При обилии пищи дружественные табуны могли временно объединятся в большой табун, численностью 60-200 пони. В связи с высоким интеллектом, табуны диких эквестрийских пони по своему социальному устройству мало напоминали табуны земных лошадей. Табун был родственным объединением кобылок, во главе которого стояла доминирующая кобыла, чьими функциями было общее управление табуном. Более мелкие хозяйственные дела пони решали без участия его вожачки, через низовую самоорганизацию. Жеребцы же были весьма слабо связаны с табуном, так как единственным их интересом в нем было чпоканье кобылок, а единственный интерес кобылиц в жеребцах – зачатие потомства. Прокормиться же жеребец мог в то время и за пределами табуна, на ничейных землях, где пони мужского пола сбивались в небольшие группки холостяков по 3-4 хвоста.
Так же немаловажной особенностью пони на этом этапе было отсутствие большой нужды в орудиях труда. А значит, их почти и не было – материальная культура этого периода развития пони крайне скудна и ни в какое сравнение не идет с аналогичной для наших предков.
Что же касается основной темы данной книги, то войн, как целенаправленной системы организованного физического насилия, у пони-кочевников в это время еще не было.
Конечно, насилие было, но обычное, не организованное в систему:
— Были приведения вожачкой табуна слишком наглых родственниц к одному знаменателю.
— Были жестокие бои между жеребцами за табун и ради утверждения своего превосходства. Да и чужое потомство жеребцы, наверняка, втихаря душили.
— Были столкновения между табунами за участок с парочкой диких яблонь, напоминающие схватки земных лемуров, начинавшиеся спонтанно при случайном столкновении двух табунов не там, где надо. Сначала на бой выходили жеребцы, чье единоборство сводилось к демонстрации себя любимых в самом грозном ракурсе и потрясании понячьим достоинством. Если это не производило должного эффекта, то жеребцы самоустранялись наблюдать за продолжением мероприятия со стороны. А к бою подключались кобылы, “воевавшие”, впрочем, также, как и жеребцы. К тому же, впечатлительность пони оставляла мало шансов для перехода демонстрации страшнопоньства в копытоприкладство.

А вот войн не было. Не за что было воевать: пони тогда еще было мало, а земли с травой – много. Да и границы табунных земель были зыбки. А класть голову за чуть более сочную зелень? Нет уж, дудки. Дураков нет.

Пегасы на кочевом этапе эпохи дикости

Пегасы же, оставшиеся в негостепреимных Грифоньих Горах, жили несколько иначе. Грифоньи Горы или, как правильнее было бы называть эту часть Понячьего континента, Пики Грифоньих Гор это неприветливые молодые горы с крайне выраженным перепадами высот, высокой тектонической активностью, низкой степенью эрозированности и малым количеством пригодной для высших растений почвы. К этому так же следует добавить резкую сезонность климата этой части Эквестрии, нестабильность погоды на протяжении сезона и крайне неприятную фауну. В общем, назвать жизнь горных пегасов легкой было бы сложно. А от того и ее образ у горцев сильно отличался от такового у бескрылых сородичей.

Во-первых, территория у табуна пегасов была куда меньше, чем у их равнинных родственников. Ее границы были четко определенны (но постоянно оспаривались) и ревностно охранялись. Ничейных земель не было или почти не было, и все табунные земли граничили друг с другом. Но, не смотря на это, пищи еле-еле хватало на прокорм табуну из 14-20 пони. И, да, эти пони были вовсе не столь привередливы, как их равнинные родичи: им на обед сойдут и прошлогодние горные травы, и птичьи гнезда, да и от яиц не откажутся.

Во-вторых, другие были и отношения внутри табуна. Табун по-прежнему состоял преимущественно из сестер-кобылок, но обычная для равнин картина “1 табун – 1 жеребец” исчезла, так же как и странствующие жеребцы. Так как, в Грифоньих Горах пегас без табуна равнялся трупу пегаса, то, вместо странствий, по достижению зрелости жеребцы оставались со своим табуном. Где их сила и размеры в купе с большей, чем у кобылиц способностью к нестандартному мышлению позволяли сильному полу занимать лидирующие позиции в общей иерархии, вытеснив с них кобыл. То есть, вместо обычного для пони матриархата у диких пегасов столь экстремальные условия жизни привели к установлению патриархата. При этом также проглядывались первые признаки формирующегося воинского братства: 2-3 жеребца в табуне не конфликтовали друг с другом из-за кобылок (как бескрылые коллеги в то же самое время), но формировали свою внутреннюю иерархию, согласно которой и определялось их участие в продолжении рода. Кстати, из-за нехватки кобылиц (требуется 10-12, а, из-за повышенной смертности, есть 4-5 на брата) и ради укрепления дружеских связей (ведь, у пегасов жеребцы должны были полностью доверять друг другу и без малейших сомнений полагаться друг на друга), жеребцы-пегасы практиковали бисексуальные отношения.
Одновременно можно было наблюдать падение социальной значимости кобылиц. Фактически, поняшки превратились из основы табуна в его собственность: ритуальный и торговый обмен кобылками между семьями был нормой, что спасало крылатых пони от вырождения. Впрочем, удел жеребцов был ненамного лучше, так как и они считались лишь ресурсом табуна, который тот мог и должен был использовать для своего выживания. Разница была лишь в том, что этот ресурс сам принимал участие в управлении табуном – пони в то время (как, впрочем, и во многие другие времена) среди крылатых совершенно не ценились, в отличие от семьи-табуна, которая была высшей ценностью.

В-третьих, в жизни крылатых пони, на сотни лет раньше, чем у их бескрылых собратьев, на первый план вышли межтабунные и межвидовые отношения. Так как, трудности их сурового края легче было преодолевать вместе, то на Пиках Грифоньих Гор еще на кочевом этапе эпохи дикости появились и принялись активно развиваться межсемейные фуражные и военные союзы: пегасы и грифоны с удовольствием сотрудничали, торговали и воевали как с сородичами, так и с представителями другого вида.
Причем, межвидовые отношения заняли в жизни крылатых пони и их когтистых соседей особое место. Будучи всеядными с сильным уклоном в плотоядность, грифоны, по меркам Грифоньих Гор, были неважными охотниками: место апекс-хищников, не смотря на всю свою разумность, они в те времена занять не сумели (что занятно, и куда более совершенным хищникам, драконам, пришлось убраться в предгорья, уступив место хоть и неразумным, но куда лучше сочетающим в себе экономичность с охотничьими талантами конкурентам), довольствуясь относительно мелкой добычей и… пегасами. Как это ни странно, но пернатые пони были единственной соразмерной добычей, которую грифоны могли назвать своей законной: с одной стороны, разум, коллективизм, размеры и способность к полету делали пегасов не самой простой целью для большинства горных охотников, но, с другой стороны, не давали им столь же надежной защиты против не менее разумных и куда более быстрых и хорошо вооруженных грифонов. С третьей же стороны, грифоны претендовали на часть пищи поняш, на фрукты, ни в малейшей мере не интересуясь всей прочей растительностью, но открывая (благодаря передним когтистым лапам, позволяющим копать) доступ пони к источникам соли, в которой те жизненно нуждались. В общем, для грифонов пегасы были источником пищи: если им не удавалось задрать поняшу себе на обед (да что уж таить, дикие грифоны и других грифонов рассматривали как возможную закуску: недостаток провизии – прямой путь к каннибализму), то, все равно, можно было рассчитывать на то, что пони приведут птицельвов к источнику фруктов. Для пегасов же грифоны были синонимами столь нужной им соли и, как ни странно, безопасности: если с грифонами удавалось договориться и задобрить фруктами или еще чем-то, то крылатые пони могли какое-то время чувствовать себя в безопасности – на прочую растительную пищу грифоны не претендовали, а соразмерных хищников (включая другие стаи грифонов) исправно отгоняли, так как радости от их присутствия тоже не испытывали. Таким образом, охотничьи угодья стаи грифонов в те времена одновременно являлись и кочевой территорией от одного до трех табунов пони, которым весьма не хотелось стать грифоньей сытью или близко познакомиться с болезнями, вызываемыми нехваткой минералов в организме.
Обычно подобные проблемы решались тем, что пегасы откупаются от грифонов какими-либо услугами, изделиями или пищей. И, да, последней были не только фрукты. И тут можно сказать как о везении, так и о невезении отдельных стай и табунов. В местах богатых мелкой живностью или рыбными водоемами пегасы и грифоны довольно мирно сосуществовали благодаря тому, что пони принимались за несвойственное для них дело охоты и рыбалки, тем пополняя запасы занятых ровно тем же грифонов. Это способствовало процветанию грифоньих стай, стимулировало развитие ремесел у пони (в среднем по понячьему миру тех времен, почти отсутствующему) и, в целом, способствовало межвидовому сближению и взаимному обогащению, развитию и проникновению обществ двух видов (то же знакомство поней с силками и бреднями или вникание грифонов в жизнь травоядных соседей не проходило бесследно ни для кого из них). В местностях же не столь благодатных, увы, ситуация складывалась иначе: пегасам приходилось терпеть охоту на себя и время от времени откупаться от небесных хищников мясом, то есть, если говорить напрямую, другими пегасами, грифонами или найденной падалью. Впрочем, откупаться получалось не всегда. Тогда пегасы объединялись с другими табунами или стаями, и прогоняли излишне кровожадных грифонов. Но свято место пусто не бывает – тут же эту территорию занимала другая стая (нередко это были недавние союзники). И жизнь продолжалась тем же порядком. С той только разницей, что противодействие пегасов прежним хозяевам охотничьих угодий бесследно не проходило, и новая стая начинала косо поглядывать на своих копытных соседей, попутно предпринимая превентивные меры дабы чего не вышло. Само собой, добрососедские отношения между грифонами и пони в таких местах складывались с трудом.
Также следует отметить, что, вне зависимости от окраса взаимотношений, между грифонами и маленькими лошадками на всей территории их совместного проживания активно происходила меновая торговля. Грифоны, обладая пригодными к сложному труду передними лапами и будучи не слишком хорошо приспособлены к охоте на горную живность, гораздо раньше, чем пони, начали пользоваться орудиями труда. В первую очередь это были каменные рубила, используемые для того что бы добраться до подземных вод, для раскалывания костей и панцирей, для откапывания полезных ископаемых таких, как соль и инструментальный камень. Позже появились каменные и костяные ножи для снятия и раскройки шкур и жил, каменные и костяные скребки, костяные иглы, в обиход вошли кожаные бурдюки для воды и пищи, кожаные ремни для удержания мяса в свежем состоянии, повязки для переноски птенцов и прочее. Пони конечно же быстро переняли эти полезные нововведения (а кто не перенял, у того и потомков-то не осталось), с учетом понячьих потребностей и возможностей, разумеется. Так они добавили к этому списку плетеные корзины, перевязи из поньского волоса, палку-копалку (в горах выкопать съедобный корень куда как труднее чем на равнине) и многое другое. Само собой, долго эти инструменты пегасьим эксклюзивом не оставались, будучи практически сразу переняты грифонами. Так что, ни обмен ремесленными знаниями, ни изготовление предметов или сбор материалов исключительно менового значения среди пернатых обитателей Грифоньих Гор не были чем-то необычным, как и постоянный торговый обмен ими между “травяными мешками” и “клювастыми отродьями”. Что довольно сильно способствовало развитию горных обитателей, в то время, не смотря на тяжелые условия существования, в плане материальной культуры и сложности социальных взаимоотношений значительно опережавших равнинных пони.

В-четвертых, стоит отметить то, что именно пегасы первыми среди пони изобрели и стали активно применять оружие (грифонам оно не было нужно – птицельвам хватало естественного вооружения).
Первым из них было так называемое “каменное копыто” или “камень-копыто” – фактически, кастет, представлявший из себя два квадратных или многоугольных кусочка кожи, плетения из поньского волоса или какого-либо иного гибкого материала площадью примерно равные копыту пегаса (так называемое “копыто”), между которыми ровным слоем укладывалась некрупная галька. Края получившегося сэндвича зашивались, а сам мешочек с камнями прошивался 2-3-мя рядами швов или проклеивался смолой или иным доступным природным клеем. К краям мешочка крепились ремешки (либо они были одним целым с заготовками “копыта”) достаточной длинны, чтобы, обвив вокруг пястья, их можно было бы завязать чуть выше лучезапястного сустава. Обычно “камень-копыто” одевали на правую переднюю ногу, но могли оснастить подобными кастетами и оба передних копыта. Ношение данного оружия на задних ногах почти не практиковалось. “Каменные копыта” за счет своих неровности, веса и твердости ощутимо усиливали удар, что позволяло пегасам хоть как-то противостоять куда более хрупким грифонам. Тем не менее, в схватках с сородичами их эффективность была невысока, а потому против других поняш кастеты использовались редко.
Куда менее известен так называемый “грифоний х*й” (у крылатого племени, вообще, много едкого на счет своих соседей по Небу). Оружие напоминало “каменное копыто” с той разницей, что копытная выкройка была однослойной и не содержала гальки: вместо этого к внешней стороне “копыта” при помощи клея прикреплялись мелкие острые осколки камня или костей, превращающие ее поверхность в очень грубый наждак. Оружие надевалось на правую переднюю ногу, а перед боем внешнюю сторону “копыта” обмакивали в экскременты или гнилье. В бою “грифоньим х*ем” не наносили удары, а пытались с силой провести по шкуре противника. Раны, оставляемые этим “боевым наждаком”, часто воспалялись и загнивали. Но оружие не пользовалось большой популярностью. И причина этому была довольно своеобразна: это было средство террора, к которому пегасы прибегали лишь тогда, когда теряли надежду договориться с грифонами по-хорошему, но еще не настолько отчаялись, чтобы вступить с ними в решительный бой. В общем, это было последним предупреждением потерявшим берега пернатым хищникам. Само собой, грифоны к наличию у пегасов подобных изделий тоже относились без понимания. Так что, если отношения между видами еще не были окончательно испорчены, то “грифоньего х*я” в пегасьем хозяйстве физически не существовало.

В-пятых, пегасы первыми из всех пони стали вести настоящие войны. Так как, скудность пищевых ресурсов гор не позволяла пегасам просто уйти от конфликта, как делали их равнинные родственники (уходить, банально, было некуда: пони, лишившиеся своих кормовых угодий, в Грифоньих Горах были обречены на голодную смерть), то за каждый хвост, за каждое копыто земли крылатые лошадки были готовы драться не на жизнь, а на смерть. Соответственно, и границы чужих пастбищ табуны оспаривали постоянно, пытаясь хоть как-то улучшить собственную жизнь. Фактически, каждый из табунов пегасов перманентно находился в состоянии войны со всеми, с кем у него не был заключен союз. Грифонов все сказанное также касалось в полной мере. Почему, кстати, уже тогда появились и стали привычными межвидовые военные союзы между грифонами и пони: ни плодоядные пегасы, ни плотоядные грифоны не претендовали на кормовые угодья друг друга, но могли нешуточно взаимно помочь в, кхм, вопросах недипломатичной дипломатии с другими табунами или стаями.



Теперь же о, собственно, военном деле пегасов-кочевников. Кстати, все, сказанное в этом разделе о пегасах, в полной мере касается и грифонов-дикарей, из-за все тех же поганых условий жизни в Грифоньих Горах в этой области общественной жизни практически не отличавшихся от копытных соседей.
Уже на таком раннем этапе развития пегасы научились при помощи войны решать целый ряд разнообразных задач.
1. Завоевание новых пастбищ для самого табуна или дочерней семьи. Это, пожалуй, наиболее жестокий тип войны из практиковавшихся пегасами, так как захватчики, фактически, обрекали атакованную и проигравшую семью на смерть. Более того, они сами стремились перебить всех ее членов, не дожидаясь того, как голод и горные хищники сделают свое дело. Как бы дико это ни звучало, но подобная жестокость была вполне оправдана: если просто согнать владельцев с насиженного места, то они неизбежно вскорости вернуться отбивать свои земли назад (а им деваться некуда – альтернативой будет только голодная смерть). Впрочем, подобные конфликты происходило довольно редко, так как ситуацию, когда табун получал шанс провернуть захват чужих угодий в одиночку были исключением, обусловленным на редкость удачным/неудачным стечением обстоятельств. А, следовательно, к таким операциям приходилось привлекать союзные табуны и/или стаи (в подавляющем большинстве случаев), что не могло остаться незамеченным и, соответственно, оставленным без мер противодействия. Таким образом, через развитую систему межтабунных и межвидовых козней и интриг, пегасам (и грифонам) удавалось избежать массовой резни.
2. Оспаривание границ. В общем-то, обычное дело в горах. Как правило, выглядело это так: Несколько взрослых жеребцов и самых крепких кобыл предельно наглым образом занимают приглянувшийся им участок чужого пастбища. Когда об этом становится известно его владельцам, то жеребцы и старшие кобылы отправляются выгонять захватчиков из своих земель. После чего судьбу участка решается крыльями, копытами, зубами и, главное, нервами конфликтующих сторон. Иногда эти схватки бывали очень жестоки, но чаще захватчики не имели намерения драться до последнего, а потому забирали все, что удавалось, и удалялись восвояси.
3. Набег с целью грабежа. Это явление, как и пункт 2 (зачастую и перетекавший в набег), было постоянным фоном жизни горных табунов, и выглядело как нападение 3-4-х пони на отдельную пегаску, группу жеребят или неохраняемый походный лагерь с последующим избиением всех, кто попал под копыто, и утаскиванием к себе всего, что удалось ухватить. Таким способом пони могли обеспечить себя дополнительным продовольствием и товарами для мена.
Особо стоит отметить, что в течении таких набегов могли похищаться пони/грифоны. При этом цель похищения так же была своеобразна и ни где и никогда более, кроме Пиков Грифоньих Гор, в истории пони не встречалась. Для нападающих пленники являлись лакомой добычей, так как представляли из себя ценный товаром при мене с грифонами, рассматривающими их как запас свежего мяса и кожи (увы, но канибализм грифонам тех времен чужд не был). Это, в свою очередь, привело к неприятию дикими пегасами и грифонами плена в любой форме, отзвуки чего, кстати, наблюдаются в культуре Грифоньей Империи и генетически связанных с ней эквестрийских народов до сих пор. Хотя следует отметить, что не всех пленников ждало съедение. Незначительная часть пленных грифонов и грифин (наиболее молодых и сильных) принималась в стаю покупателей как равноправные члены. Также избегнуть продажи на мясо могли приглянувшиеся жеребцам-налетчикам молодые кобылки: они принимались в табун налетчиков, что вполне соответствовало представлениям пегасов тех времен о том, что пони сам по себе ничего не стоит – важна лишь семья, к которой он/она принадлежит.


Обычаи грифонов — «Право закрытых глаз»Хотя данный обычай грифонов и не имеет отношение к собственно военному делу, но упомянуть о нем стоит, так как его влияние на культуру Небесного Племени до сих пор весьма и весьма велико. “Право закрытых глаз” это право пленника перед его съедением грифоньей стаей от этой стаи отбиваться, тем восстанавливая свою честь (понятия о чести охотника у грифонов дикарей уже были), нарушенную фактом пленения. Подобные “бои” были весьма мучительны для жертвы и напоминают игру кота с мышью, с той только разницей, что “коты” оказывались сравнимы по размерам с “мышкой”, но было их далеко не один. Тем не менее, требование удовлетворения “права закрытых глаз”, если судить по дошедшим до нас преданиям, было скорее правилом, чем исключением, а охотник/охотница, предпочевший/шая легкую смерть вызывал искреннее недоумение среди грифонов. Что, впрочем, тоже неудивительно, так как это была последняя возможность птицельва хоть как-то проявить себя в этой жизни: как правило, небесные охотники попадали в плен в таком состоянии, что их дальнейшая судьба особых сомнений не вызывала. Если грифоны считают, что убитый сопротивлялся достойно, то его череп, предварительно пробитый в знак того, что его владелец пал в бою, возвращался на территорию его стаи (если она известна), или складывался в священном для стаи убийц месте (если стая съеденного неизвестна). Нападение на грифона несущего череп считалось недопустимым и бесчестным для охотника.
Возможно, этот обычай и может показаться глупым, но, тем не менее, у него была весьма существенная практическая ценность: таким образом грифоны оттачивали свои боевые и охотничьи навыки на соразмерном и сопротивляющемся противнике, не рискуя значимо пострадать.
Что же касается влияния этого обычая на культуру Небесного Племени последующих времен, то можно упомянуть следующее:
Обычай жителей центральной части Грифоньей Империи хоронить только череп происходит не только из-за нехватки места в скальных грифоньих гробницах, но и от этого древнего ритуала. Так же, как и традиция торжественно пробивать череп уважаемого покойника перед похоронами.
Грифоний череп как символ посланца, а потом и как символ почтовой службы Грифоньей Империи так же восходит своими корнями к “праву закрытых глаз”.
Ныне законодательно запрещенное, но, тем не менее, романтизированное в литературе “право на достойную смерть”. Последнее представляло собой право главы семейства или феодала (каковой, согласно доимперским представлениям, тоже был главой стаи, состоящей из его вассалов), если он считал, что, в связи с дряхлостью, обременяет семью или уже не способен к достойной охотника жизни, потребовать от своих родственников или вассалов собственного умерщвления в ритуальной схватке. Что является уже прямой трансляцией “права закрытых глаз” в более поздние времена. Но с той разницей, что а) оно применялось к родственнику, а не к чужаку, и б) требующий проведения ритуальной схватки на смерть обречен не был и вполне мог и дальше жить вплоть до смерти от естественных причин – закончить жизнь было его свободным выбором (и именно поэтому, когда развелось уж слишком много негодяев, подстрекающих престарелых имперских феодалов “достойно уйти”, обычай был запрещен законом Грифоньей Империи).


4. Набеги ради мести. Непрекращающиеся войны и вынужденная охота грифонов на разумных соседей постоянно множили число кровных обид в Грифоньих Горах. Гордый же и упрямый нрав, воспитанный жестокой реальностью все тех же гор, не позволял принимать другие решений, кроме как “око за око”. Так что, месть обидчикам занимала в жизни Крылатого Племени тех времен крайне важное место (и, да, это еще одно эхо древних времен: обидчивость и мстительность определенной части Небесного Племени ведет свое происхождение именно из тех времен). Как правило, акты кровной мести являлись, по сути своей, убийством заведомо неспособной к сопротивлению жертвы, и вполне могли совмещаться с грабежом. Часто подобные взаимные набеги могли поддерживать вендетту между табунами/стаями уже и тогда, когда ее первоначальная причина давно была позабыта. Хрестоматийным примером этого является печально известная вражда между родами пони Скай Фесзе и грифонов Квил, закончившаяся примирением лишь в Эру Гармонии (то есть, длившаяся, буквально, тысячелетиями, пройдя с радужногривыми пони и бело-коричневыми грифонами от доисторических времен до господства развитой индустриальной цивилизации).


Обычай “братства/сестринства крови”

В современной Эквестрии широко известен обычай так называемого “братства/сестринства крови”, распространенный между крылатыми Грифоньей Империи, Двоекрылых Земель и Подлунного Королевства. Суть его заключается в том, что несколько крылатых могут по взаимному согласию пройти ритуал, после которого, как считается, между ними устанавливается некое, глубоко мистическое, родство, связывающее их на всю оставшуюся жизнь и после ее окончания. Ритуал не требует для своего проведения присутствия священнослужителей каких-либо конфессий и не связан ни с одним из эквестрийских божеств (так как, берет корни из времен гораздо более древних, когда идея персонифицированных божеств еще даже не появилась), представляет из себя взаимные клятвы, которые дают друг другу участники ритуала, скрепляемые “куском мяса, отданным ради другого” (обычно, участники ритуала надрезают шкуру друг у друга на плечах, и выпивают какое-то количество крови друг друга, сочащейся из ран). По его завершению, участники могут считать друг друга братьями и сестрами (даже если принадлежат к разным видам), что налагает на них соответствующие обязательства перед друг другом, но не вводит их в рамки кровного родства с семьями других участников ритуала (то есть, частью их рода они не становятся – “братство/сестринство крови” строго локально и касается только тех, кто давал клятвы и “разделял свою плоть с братьями/сестрами”).
Ритуал выглядит варварским (впрочем, само Небесное Племя, за некоторым исключением, так не считает), и, в общем-то, такая точка зрения, в какой-то мере, обоснована. Только, нужно копать гораздо глубже: его основание скрыто не в варварстве, а еще в эпоху дикости. В те времена Небесное Племя жило на Пиках Грифоньих Гор, и жило довольно голодно. Но даже в те времена доля не всех крылатых была одинакова. Некоторые табуны и стаи проживали в более-менее благополучных районах гор, где пищи обычно хватало, а потому у грифонов не было нужды охотиться на пони. В таких местах пони и грифоны, постоянно кооперируясь между собой и ведя взаимовыгодный мен, постепенно сближались, и через какое-то время, незаметно для самих себя, оказывались взаимно зависимы друг от друга: грифоны нуждались в том избытке пищи и различного ремесленного сырья, что предоставляли им крылатые пони, а пегасы были вовсе не против соли и тех изделий ремесла, что предлагали им грифоны. Не говоря уже о взаимной защите (не стоит недооценивать небесных лошадок: возможно, сами по себе они и смотрятся на фоне грифонов не слишком впечатляюще, но вот в кооперации с когтистыми охотниками, да еще если вспомнить о численности пони…). И, да, с последним была проблема, могущая в одночасье похерить весь этот сложившийся симбиоз. Не смотря на относительно хорошие условия, в которых жили подобные табуны и стаи, время от времени случались голодные годы, которые были способны серьезно подкосить их силы. Но это только полбеды: пони и грифоны существовали отнюдь не в вакууме – вокруг были соседи, обделенные природой подобными благодатными (по меркам горцев) угодьями, а потому точившие зуб на земли более везучих сородичей. Само собой, ослабление до этого более успешного табуна или стаи было для них подарком судьбы: попытка согнать соседа с его земли не заставляла себя ждать. И если такая авантюра удавалась… Смена пегасов/грифонов больно била по их союзникам иного вида. Если с прошлыми собратьями по Небу у них было налажено выгодное обеим сторонам сотрудничество и все острые углы давно обговорены и сглажены, то с пришлыми пони/грифонами таких договоренностей не было. Более того, у пришельцев был свой, не такой миролюбивый, опыт: новые грифоны запросто могли начать охотиться на пони, так как они всегда так делали и даже не мыслили, что может быть по-другому, как и новые пегасы могли не пойти на доверительный контакт с обитающими в этих землях охотниками, так как уже давно усвоили, что для грифона они – сыть, и по-другому не было и не будет. В общем, обитателям более-менее благоприятных для пони/грифонов земель среди Пиков Грифоньих Гор такие перемены были не нужны, а потому, лишаться своих привычных соседей они не хотели. Но уже имели опыт межвидовой кооперации для решения различных проблем. Чем и воспользовались.
Мы не знаем, когда и в каком первоначально виде возникли подобные договоры, но из дошедших до нас изустных преданий нам известно, что в незапамятные времена предки некоторых из родов грифонов и пегасов (более-менее достоверно известно, что пегасо-грифоний род Хуррикейн имеет отношение к этим историям, также больше “ЗА”, чем “ПРОТИВ” и для некоторых других древних крылатых родов) принялись подкармливать друг друга в голодные времена, а также совместно давать отпор чужакам, если те пытались вышвырнуть ослабевший табун/стаю с его/ее земель. Что выглядит вполне разумно и оправдано, но пока не объясняет появление обычая “братства/сестринства крови”.
Благодаря подобным действиям пони и грифоны некоторых земель еще больше сближались (сложно не сблизиться с тем, кто поделился с тобой пищей в голодный год или защитил от врага) – среди них даже появлялось нечто, напоминающее сегодняшнее единство Небесного Племени. При этом, сближение было неравномерным: дружеские связи между некоторыми из пегасов и грифонов были гораздо более глубокими и прочными, чем между остальными членами их табунов и стай. Это было неправильно, но это было полезно и, в целом, хорошо для крылатых. То есть, с явлением никто не боролся, но оно, даже, поощрялось. Тем не менее, всему требуется объяснение. С учетом, своего времени, конечно же. А времена тогда были дикие и про науку психологию тогда никто не знал. Зато, в ходу были анимистические представления о мире и, в целом, его религиозно-магическая картина. Так что, горные дикари посмотрели друг на друга, и тут же обнаружили, что у них у всех по четыре ноги, по два крыла, все они летают в Небе, рождают детей и вскармливают их выменем. А это значит что? А это значит то, что пегасы и грифоны – родня. Тогда, конечно, идей о единстве Небесного Племени еще не было, но у некоторых крылатых возникли представление о том, что на мистическом уровне пегас и грифон – одно и то же. А если они одно и то же, то и родственниками друг другу некоторые из них вполне могут быть. Почему нет? У любого же охотника есть мать, отец, братья и сестры, как и у любого пегаса. Так почему бы и какому-то пегасу не быть в родственных отношениях с близким ему грифоном? Тем более, что мировосприятие тогда было не рациональным, а мистическим: древний пегас/грифон одновременно жил не только в привычном нам физическом мире, но и в выдуманном им самим мире духов, для самого дикаря не менее реальном. Так что, в родственных связях представителей двух несовместимых видов для жителя той эпохи нечего экстраординарного не было (те же легенды, где у героя было несколько отцов/матерей, одним/одной из которых был какой-нибудь дух, ни у кого тогда вопросов не вызывали). Тем более, что это еще и накладывалось на уже существующий среди грифонов обычай названного родства, основанный на очень похожих представлениях. Итак, мы выяснили, что пегасы и грифоны того времени вполне могли родниться друг с другом через традицию названного родства. Но почему тогда “братства/сестринства крови” выделилось как нечто отдельное?
Если судить по дошедшим до нас изустным преданиям, то “братья/сестры крови” отличались, с точки зрения сказителей, редкостной самоотверженностью. Что отчасти объясняется разницей в психологии и обычаях пони и грифонов, вполне понятной для нас, но в те времена, просто, не учитывавшейся. Так среди привычных для легенд свершений “братьев/сестер крови” часто встречается совместное воспитание пони и грифоном потерявших одного из родителей птенцов. Что, по меркам древних птицельвов, живших внутри стаи семейными парами, выглядело как нечто, требующее определенного великодушия, но для пегасов, привычных к табунному воспитанию потомства, ничем экстраординарным не являлось. Также необычно для сказителя-пегаса выглядело безоглядное бесстрашие грифонов в случаях, когда они защищали своих названных родственников, что, с учетом современных знаний, для нас представляется уже несколько иначе: это обычная реакция небесных охотников, оказавшихся в подобной ситуации – большинство птицельвов повело бы себя в описываемых в легендах условиях именно таким образом. Но часть деяний, приписываемых “братья/сестры крови”, обычным межвидовым недопониманием объяснены быть не могут, и, действительно, могут быть классифицированы как подвиги в полном смысле этого слова. Наиболее часто описываемыми из таковых (видимо, их реальная частота была не столь велика, а вот производимый ими на дикарские умы эффект… так что, многие из героев древнего эпоса сейчас считаются копиями самих себя) являются добровольное пожертвование себя на съедение дружественным грифонам, по каким-то причинам находящимся под угрозой голодной смерти, или неким чуждым силам (обычно, злым духам или дракону, которых на Пиках, особо не водилось – похоже, эти персонажи пришли в сказания в более поздние времена) в обмен на то, чтобы они не вредили союзной семье. Нередки в древнем эпосе и истории о более обычном риске собственной жизнью ради названных родственников иного вида.
Что же касается ритуалов, как правило, связанных с нанесением ранений участниками друг другау и взаимным потреблением крови клянущихся, то тут, увы, все предельно скучно и предсказуемо. Кровь была для древних пони и грифонов субстанцией глубоко мистической: она была и страшным предвестником смерти, если свободно вытекала из тела, и она же была символом жизни, извещавшем о том, что кобылка или охотница достигла зрелости и готова продолжить поньский/грифоний род. А потому кровь считалась сутью жизни, соединяющей и удерживающей вместе плотское начало, принадлежащее миру живых, и духовное начало, принадлежавшее миру духов. Так же кровь была воротами, как приводящими новорожденных в мир живых, так и позволяющими умершим отправиться в мир мертвых (или вернуться обратно: отсюда происходят сказки об оживших мертвецах, поддерживающих свое существованием тем, что пьют кровь других существ). Испить кровь другого с его добровольного согласия означало приобщиться к его сути, стать с ним одним целым. То есть, метафизически родиться вместе с ним – стать его родственником и духом, и телом.

О подходе к стратегии и тактике войн



Интересно, что стратегическую составляющую дикарских войн в Грифоньих Горах полностью заменяла политика. Вместо вопроса “как победить?” тогда еще дикое Небесное Племя задавалось вопросом “как выгодней воевать?”. Нередко набеги организовывались не столько из расчета выгод от грабежа, как из соображений об ожидаемых политических дивидендах. Впрочем, как этого и следует ожидать, в условиях гор это разумно, так как недостаток сил и избыток потенциальных врагов заставляет думать не столько об умножении барышей от войны, сколько о способах удержать то немногое, что удалось получить. То есть, лучшим трофеем оказывались не вещественная добыча, пленники или пастбища, а надежный союзник.

Что касается тактики, то тут следует отметить, что горы наложили свой отпечаток и на нее.
В первую очередь стоит упомянуть, что избыток смертельно опасных наземных хищников заставлял небесных жителей разбивать свои стоянки на облаках или на совсем уж недоступных вершинах, тем спасая себя от наиболее смертоносной фауны Грифоньих Гор. В результате этого часть табуна/стаи всегда находилась на возвышенности и могла контролировать появление угроз.
Во-вторых, надо отметить легендарную трусость диких крылатых пони в нападении при, ни в коей мере не противоречащих этому, гордости и остервенелой привязанности к родной земле. Просто, в горах нельзя позволить себе рисковать понапрасну: если крылатый повредит крыло или ногу, то у табуна/стаи может и не оказаться возможности его вылечить, а это означает только одно – такого пернатого ждет смерть. В связи с этим, практически все наступательные действия велись способом организации засад и внезапных ударов с последующим отступлением. Причем, в засадах облакодавы были весьма изобретательны: засады устраиваются и на земле, и в воздухе (Небесное Племя может не только прятаться в облаках, но и передвигать их). Не забывали крылатые и о психологической составляющей, когда дело касалось пони, не смотря на закалку паршивой жизнью в Грифоньих Горах, все еще сохранявших свои природные впечатлительность и трусоватость. Причем, это касалось не только тактики, но и стратегии: часто незадолго до нападения атакующая сторона развивала просто сумасшедшую активность, пытаясь изобразить поддержку множества союзников.
При этом, обороняя свои пастбища/охотничьи угодья, пегасы/грифоны готовы были костьми лечь, но не отдать и хвоста земли.

Итак, мы вкратце рассмотрели образ жизни и военное дело диких пони и грифонов. Какой же итог можно подвести, прежде чем идти дальше по шкале общественно развития?
Во-первых, пегасы первыми из пони стали вести войны, используя их как инструмент для решения своих насущных проблем. Да, впервые концепция войны на Понячьем возникла в Грифоньих Горах, где война была как особым видом охоты для грифонов, так и способом достижения политических и территориальных выгод для всего Небесного Племени. Всему же остальному понячьему роду эта концепция была пока незнакома.
Во-вторых, все в тех же Грифоньих Горах впервые возникли и начали бурно развиваться идеи дипломатии, торговли и межвидовых взаимоотношений. Последнее особенно важно для пони, которые, в отличие от хищных грифонов, вряд ли смогли бы в дальнейшем прийти к идее одомашнивания иными путями.
В-третьих, крылатые пони первыми в своем роде изобрели и стали использовать как орудия труда, так и оружие, как весьма специфическую разновидность орудий. Да, “каменное копыто” было грубо и малоэффективно, но впервые в истории Эквестрии пони пришли к идее о том, что можно компенсировать свою слабость при помощи постороннего предмета, не являющегося частью собственного тела.
В общем, можно сказать, что именно война, а не трудовая деятельность, заложила основу формирования родового строя среди пегасов и грифонов, что разительно отличалось от пути развития остальных эквестрийцев.

Итак, вот я и выложил первую часть первой главы. Вторая часть, посвященная военному делу земледельческого периода эпохи дикости пока еще только пишется. В ней, кстати, практически ничего не будет об облакодавах — надеюсь, я не обидел любителей крылатых пони?

P.S. Увы, картинок нет. Я попытался начертить схему «каменного копыта» (и даже использовал для этого скриншот поня из генератора), но, кроме дикого хохота из района дислокации кота, ничего путнего не получил. Зачеркнутое — фигня.Картинки раздобыл, статью подредактировал и привел в более-менее приличный вид. Тiлки про «каменное копыто» схемку забыл дорисовать.
P.P.S. Жду дельных предложений, дополнений и критики.

Кстати, вот ссылка на предыдущую главу: tabun.everypony.ru/blog/science/24928.html
И ссылка на вторую часть этой главы: tabun.everypony.ru/blog/science/26651.html