Семь вечностей - глава 17 ч.2

 
Внимание! Нецензурная лексика!
 
 


Two Steps From Hell — Invincible

…

Тоннель к арсеналу широкий, с проложенными по полу рельсами. До постройки «Ока Гнева» главным оружием Андориана было орудие трёхсотого калибра и по этим рельсам к нему подвозили снаряды. Теперь же рельсы не использовались и покрылись толстым слоем ржавчины.

На полпути к арсеналу я слышу шорох из бокового туннеля с табличкой «Склад-4В». В дюжине шагов от основного туннеля, возле выломанной двери, мы натыкаемся на мехадоспех без шлема, бессмысленно бодающий стену. Треснувший шлем лежит тут же. Тяжелый механизм то и дело топчется по нему бронированными копытами. Из шлема вылетают голубые искры, тревожно перемигиваются индикаторные огоньки на налобном щитке. На спине доспеха закреплён ящик, наполовину полный консервами. Консервы глухо звенят при каждом ударе о стену.

Я осторожно обхожу обезглавленный механизм, пытаясь рассмотреть номер на его грудной пластине. «Сорок два — пятнадцать». Центурия Луны.

Из дверного проёма на меня буквально вываливается фаэри в поддоспешном комбинезоне. Увидев нас, он испуганно охает и прижимается к стене. Из-под прижатых к телу крыльев вываливаются на пол консервы и упаковки сухарей.

— Где ваш доспех, солдат? Что с вашим рогом? И… Почему вы дрожите?

Песчаного цвета жеребец вжимается в каменную поверхность в тщетном порыве быть от меня подальше и, судя по всему, готовиться упасть в обморок. Грязные «сорок два — пятнадцать» едва просматриваются на нагрудной пластине комбинезона.

Прижав его копытом к стене, я внимательно всматриваюсь в его зрачки. Они не узкие. Это очень легко заметить, так как они расширены и почти вытеснили белки глаз.

Я поднимаю забрало, чтобы он узнал меня.
Он отвечает мне пронзительным взглядом в ответ и, внезапно, успокаивается.

— У вас хорошие глаза. Круглые, — облегчённо вздыхает он. — Не как у тех…
— Разумеется, круглые, каким же им ещё быть? Я уже давно не веду лекции и не слушаю ответы студентов, чтобы иметь квадратные глаза! — Иногда простенький грубоватый юмор успокаивает лучше, чем сеанс у психолога. И моя шутка действует, жеребец расслабляется и отлепляется от стены.
— Я никогда не видел лербов вживую. Меня мобилизовали всего пять лет назад. Я никогда не был на передовой. Я даже не умею фехтовать.
— Откуда же у вас мехадоспех, солдат? Низшим чинам их выдают за особые заслуги. Не все офицеры имеют такие.
— Мама помогла мне получить хорошую должность в канцелярии. Ну, вы понимаете… Моя мать — влиятельная особа. Клан Лорен.

Он говорит это с особой гордостью, вызывая у меня отвращение. Печально, что даже в королевском клане процветает коррупция.

Я делаю знак своим сопровождающим.
— Сирен, Минтур, приглядывайте за ним. Он пойдёт с нами в арсенал.

От моих слов у жеребца чуть не вылезли глаза на лоб.
— В арсенал? Не-е-ет, туда нельзя! Нельзя! Не-е-ет!!!

Жеребец с необычной прытью выворачивается из моего захвата и мчится к выходу. Сирен выставляет своё копьё ему под ноги и тот выкатывается в тоннель прямо под ноги Минтуру.

Я снова подхожу к удерживаемому моими спутниками жеребцу.

— Туда нельзя, — торопливо бормочет солдат. — Во время прорыва сферы наш контуберний сопровождал приора Луну в порт для встречи «Маджестика»… Когда включилась сирена, Луна… Помчалась в арсенал, мы едва поспевали за ней. Там, — легионер указывает копытом в сторону арсенала, — н-нас… н-нам…

От волнения он заикается и замолкает. Потом его глаза закатываются, дыхание становится частым и прерывистым.

— Кто ты, воин? Представься! — когда наступает психологический шок, лучше всего его преодолевать простыми методами. Я давно это усвоила, общаясь со студентами.
— Ринс. Ринс Стилфизер. Либрарий первой центурии второй когорты шестого легиона.
— Успокойся, Ринс. У тебя есть дети?
— Дочка.

Взгляд солдата становится более осмысленным, зрачки почти возвращаются в нормальный размер.

— Её зовут Дикси. Эвакуировалась за океан, с женой. Месяц назад прислала открытку. Там карнавал! Маски, конфетти, фейерверки! Мороженное на пляже! Мирная жизнь! — восхищённо говорит Ринс, его глаза сияют. Он счастлив отвлечься от реальности, уйдя в яркий мир грёз.
— Отлично. Я счастлива, что твоя семья в полной безопасности, — произношу я с ударением на безопасность. — И с ними ничего плохого не случится, потому что ты защищаешь их покой. Теперь расскажи мне, что случилось в арсенале?

— М-м-мы не понимали… Они пришли… Она…
— Что с Луной?! — перебиваю я его и снова прижимаю к стене.
— Поймите меня правильно, я никогда не учился сражаться… Мама хотела, чтобы я стал зефирным танцором… Я всего лишь писарь… — бессвязно бормочет солдат.

Я выдаю ему серию увесистых пощёчин. Ринс запинается. Он молча хлопает глазами и не может произнести ни слова. В туннеле отчётливо чувствуется запах мочи.

С отвращением я отступаю от него и поднимаю с пола шлем его мехадоспеха. Вывожу меню на маленький внутренний экран шлема и выбираю «Воспроизведение» за последние пятнадцать минут. Экранчик показывает запись со встроенной камеры шлема.

Ринс в компании дюжины солдат движется к порту. Они оживлённо переговариваются, обсуждая прибытие «Маджестика». Высокий жеребец в серебряном мехадоспехе стучит по шлему копытом, что-то показывая остальным. Те смеются. Луна быстрым шагом идёт впереди, иногда срываясь на бег — солдаты едва поспевают за ней. Очертания гранд-флаера уже темнеют за силовым щитом Андориана, когда они добираются до КПП дока. Луна расспрашивает о чём-то вахтёра, причальная рампа медленно движется к стыковочному шлюзу.

Солдаты поднимают шум. Все указывают на растущий силуэт «Маджестика», который и не думает замедляться.

Каменная стена вспучивается в месте, где её таранит киль гранд-флаера. Силовой щит бессильно облизывает голубыми молниями огромное брюхо корабля, продавливающее его миллионнотонной массой. Сбитая со стены закрылком «Маджестика», с гулким грохотом падает орудийная башня, разбивая стволами обсерваторию. Гранд-флаер со стоном ярд за ярдом проламывает каменную стену и силовой щит, останавливаясь только тогда, когда его киль вгрызается в примкнувшую к скале энергостанцию.

Луна приходит в себя первой. Она со всех ног несётся к арсеналу, серебряный жеребец и Ринс не отстают. Остальные без усиленных мехадоспехом мышц заметно остают от них. На ходу Луна отдаёт приказ подвернувшемуся фаэри, тот несётся к казармам, навстречу первым солдатам разбуженной смены. Рядом падает искорёженная носовая аппарель «Маджестика», выпуская первые дюжины лербов. С палубы гранд-флаера один за другим взлетают три грузовых глайдера и теряются среди строений Андориана.

Ринс отворачивается от завязавшейся у казарм драки. Он и остальные сворачивают за лабораторию, следуя за Луной. Та на бегу успевает раздавать какие-то команды через комлинк шлема и трижды отклоняется от маршрута, открывая аварийные щиты и щёлкая переключателями на них. После одной такой серии переключений в поле зрения Ринса попадают открывающиеся ворота ремонтной площадки. За воротами нестройными рядами ожидают полуразобранные мехадоспехи, грузовые платформы и портовые погрузчики. Оглянувшись назад через несколько секунд, Ринс видит, как большинство механизмов неспешно рассыпается по территории, занимая боевые позиции.

Арсенал охраняют шестеро. Они стоят прямо перед вибрирующей мембраной локального силового щита. Издалека увидев Луну, они расступаются, приветственно склонив головы. Закрытые забрала не позволяют опознать их, что является нарушением устава, но объясняется всеобщей тревогой.

Луна пробегает мимо них, кивком отвечая на их приветствие. Щит пропускает действительного центуриона и она, подбежав к распределительной панели, отключает защиту. Затем она скрывается в арсенале. За ней следуют серебряный жеребец и остальные. Ринс же внезапно мешкает у самого входа.

Его шлем медленно поворачивается, концентрируясь на одном из охранников. Оптическая система визора, подчиняясь негласной команде Ринса, увеличивает изображение тёмного забрала легионера. За забралом ясно виден зелёный огонёк злого глаза с узким зрачком.

Изображение с визора колотит сильная дрожь. Ринс подскакивает к распределительному щитку и пытается активировать щит. Копыто трясёт как в лихорадке и он нажимает неверные клавиши. Экранчик над щитком раз за разом вспыхивает красным. Ринс снова оборачивается. Шестёрка лербов, уже не скрываясь, идёт на него. С крыши соседней метеостанции выплывает глайдер «Маджестика». Двери метеостанции раскрываются и толпа лербов бежит к арсеналу. В центре колонны плывёт полупрозрачная фигура с развевающимися плетями живой гривы.

Ринс, шатаясь и спотыкаясь, как пьяный, вбегает в здание, оставляя щит отключенным. Побегав какое-то время по лестницам и коридорам, он добирается до длинной галереи к центральному хранилищу, в конце которой Луна в окружении легионеров отрешённо возится с кодовым замком на круглой бронированной двери.

Пробежав половину пути, Ринс оборачивается. В проходе галереи уже появляется первая тройка лербов, за ними извиваются прозрачные щупальца-волосы твари.

Дыхание Ринса становится громким и сбивчивым, его взгляд метается по коридору, в поле взора попадают то набирающая код Луна, то приближающиеся лербы. Наконец взгляд останавливается на маленькой двери подсобки в стене напротив него. Он вламывается в дверь и захлопывает её за собой. Щелкает замок. Некоторое время он стоит, прижавшись к двери изнутри. Стук его сердца и сбивчивое дыхание слышны в динамиках. В коридоре начинаются крики, выстрелы и звон оружия. Ринс несётся к дальней стене, раскидывая вёдра и швабры. В там есть ещё одна, совсем крохотная дверца — «Служебный 2Ц». Ринс прикладывает к плашке замка накопытник, дверца мигаёт зелёным и уезжает в сторону.
Далее идёт долгий бег по тоннелю с остановкой у знакомой двери «Склад-4В».

Я оглядываюсь на Ринса.

— Предатель! Ты бросил своих товарищей в беде и сбежал!

Я с рычанием подхожу к обмочившемуся солдату. Трусость легионера будит неведомую мне раньше ярость, я боюсь задушить его магическим захватом!

Ринс только молча смотрит на меня, открывая рот, как выброшенная на берег рыба.

— Я… всего лишь писарь. Я не умею сражаться, — в конце-концов выдавливает из себя Ринс. — Я хотел привести подмогу.
— И поэтому начал грабить продовольственный склад? — гневно указываю на рассыпавшиеся по полу консервы. — Рассчитывал сбежать в горы и отсидеться там, негодяй?

Я уже справилась с приступом ярости. Подойдя к мехадоспеху Ринса, я прилаживаю изувеченный шлем на место. Движения механизма обретают осмысленность. Мехадоспех выпрямляется у стены и со скрипом отдаёт честь.

— Мехадоспех сорок два — пятнадцать, класс «Принцип-2». Целостность системы восемьдесят семь процентов, заряд батарей девяносто два процента. Жду распоряжений, консул Селестия, — низко гудит механизм.
— Сорок два — пятнадцать, отконвоируй дезертира Ринса Стилфизера в цитадель и ожидай дальнейших распоряжений от префекта Хай Глори.

Я поворачиваюсь к Ринсу.
— Суд над тобой будет после сражения, трус.

Ринс облегчённо вздыхает. По всему видно, что ему намного комфортнее уйти прочь под конвоем собственных доспехов, чем оставаться у меня на виду.
Мы же идём в противоположном направлении, к арсеналу. Теперь я знаю, что могу встретить, и паника постепенно охватывает меня липкими щупальцами.

Где-то с пятого года войны стало понятно, что всё серьёзно и можно погибнуть. И клан Амаго за шестьдесят два года изрядно поредел, так что я готова к смерти. Но я ни на минуту не могу себе представить, что может погибнуть Луна. Моя младшая сестрёнка, моя тень и мой «хвостик», как её называли в детстве и как до сих пор называю её в мыслях я.

…

Первой появляется кровь. Она течёт по полу тонкой струйкой, превращающейся в ручеёк по мере приближения к центральному хранилищу. Затем лежит вповалку дюжина изрешеченых пулями заражённых. Потом нам встречается шлем одного из лербов. С головой в нём. Тело пробежало ещё шагов пять, прежде чем врезаться в стену. Следующие четверо проткнуты железными перьями и чинно сидят рядом, как будто на ловле рыбы у озера Такахо. Только вместо удочек у них копья, а на другом конце копий — один из воинов Луны. Он, в отличие от лербов, стоит — копья не дают ему упасть, нанизав его насквозь. Пеналы его раскрытых крыльев пусты — двое из шести перьев достались кому-то ещё.

Через пятнадцать шагов воины Луны создали из поверженных врагов некое подобие баррикады. Изрубленные и опаленные тела в ржавых доспехах образовывают крутой вал — лербы, как всегда, шли напролом, давя массой. В самом высоком месте вал почти достигает моего роста. Мы еле пробираемся через него, цепляясь копытами за ужасное содержимое.

Четверо бойцов Луны сдерживали натиск с той стороны. Они пытались устроить «стену клинков» — это видно по характерным рассечениям тел лербов, лежащих беспорядочной кучей сразу за баррикадой. Стена, к сожалению, не панацея против рвущейся напролом толпы. Восемь отрубленных крыльев приколоты пиками к стенам и потолку или же пронзают крыльевыми лезвиями противников. Самих сражавшихся не видно — скорее всего, их тела погребены под лавиной лербов после потери крыльев.

В хранилище произошёл последний бой оставшихся семерых воинов Луны. Вторая баррикада из стеллажей у открытой двери, сломанная тренога тяжёлого пулеметателя, затухающее сияние айны где-то внутри самого хранилища.

Я тихо иду по узким проходам меж стеллажей с древним оружием и доспехами. На полках лежит лишь абсолютный мусор — всё более-менее стоящее мы вынесли ещё в первые недели после прибытия. Многие стеллажи повалены — обороняющиеся при отступлении вглубь хранилища старались затруднить продвижение врагам.

В центре до сих пор в воздухе висят искры сырой айны. Кучи сгоревших остовов стеллажей и скрученных жаром лезвий и пластин брони окаймляют выжженную площадку. Я вижу финал сражения. Здесь сотворили Сияние Вечности — самоубийственную эманацию, приводящую к моментальному выбросу всего жизненного запаса айны наружу. Высвободившаяся энергия перемешала тела защитников и нападающих, опалила и размазала их по полу, потолку и стеллажам хранилища.

Как в трансе обхожу тела и переступаю через бесформенные обгоревшие останки. Где-то далеко слышны голоса Сирена и Минтура. Всё мироощущение сузилось до одной крохотной цели — дойти до контейнера с Элементами Гармонии. Просто дойти. Я даже не уверена, что знаю, что делать потом.

Останавливаюсь в центре обугленного круга и оглядываюсь. Слышу стон в стороне.

Серебряный жеребец лежит в луже крови. Его опалило и впечатало в стену. Задних ног нет и, судя по страшному излому тела, позвоночник сломан — но системы жизнеобеспечения мехадоспеха ещё поддерживают в нём жизнь. Его голова поворачивается ко мне, когда я подхожу. Я слышу неразборчивое клокотание и поднимаю забрало его шлема. Он смотрит на меня мутными глазами и говорит громче.

— Она. Не. Вышла.
— Что? — я тревожно смотрю на умирающего. — Кто не вышел, Сомномикус?
— НЕ ВЫШЛА… — на губах воина появляются красные пузыри. — Тва-кх-кха-кха-рь!

Он пытается указать куда-то мне за спину, но копыто бессильно опускается. Его голова дёргается, глаза закатываются. Я больше не слышу его дыхания и не вижу жизни в его глазах. Осторожно опустив ему забрало, я отхожу.

В направлении, указанном Сомномикусом за обрушенными стеллажами и мусором пробивается сияние айны. Я расталкиваю завалы. За грудой камней, в которых я узнаю остатки статуи генерала Шторма, на небольшом постаменте высится сейф-ларец – контейнер Элементов Возмездия. Луна лежит на нём, обнимая его всеми четырьмя ногами и прикрыв крыльями. Вокруг Луны и сейфа сияет айной небольшая сфера силового щита — встроенной защиты Элементов.

Я пересекаю сияющую границу — она непроницаема только для тварей и их марионеток — и подхожу к сестре. Быстрым прикосновением к сенсору замка отключаю силовой щит. Я боюсь дышать — мехадоспех Луны не повреждён, во мне зарождается робкая надежда.

— Луна!

Она молчит. Я осторожно поднимаю забрало её шлема. Её глаза закрыты, но губы шевелятся.

— Сестра, очнись! Всё позади!

Я наклоняюсь к Луне, чтобы услышать её неразборчивый шёпот.

— Ннхрр… шшнрр… ххссрр…
— Что?

Шёпот совсем не похож на армейский слэнг преторианских казарм, которым пользуется сестра. Что-то среднее с клокотанием и хрипением.

Луна открывает глаза.

— Кхрр… Сестра?
— Сестра?

Наш одновременный вопрос сливается в единый возглас. Я прижимаюсь носом к её скуле и помогаю встать.

— Твари добрались до нас. Кто-то привёл их в хранилище, — хрипло произносит Луна. — Корвелл, Хагао, Крэй и Мунгорон переполовинили колонну, но, в конце концов, их разорвали в коридоре. Ангоракс вызвал Сияние и сжег остатки орды. Мы сберегли Элементы — это дорого нам обошлось! Держи их, Сестра, и используй, как должно! Время пришло. Мы скорбим о Наших воинах и желаем отмщения! Мы будем стоять рядом с тобой в этой великой битве!
— Нет, сестра, — я качаю головой. — Мы не будем сражаться.

Луна смотрит на меня с удивлением и растерянностью.
Понимание ситуации вымораживает душу. Я пыталась найти решение, позволяющее уйти от неизбежного, но понимаю, что иного выхода нет. Нет времени и ресурсов пытаться что-то иное.

Через полчаса-час после остановки генератора Андориан падёт. Оставшиеся скудные защитники крепости не смогут противостоять орде лербов, приросшей многочисленными заражёнными Андориана. Значит, пришло время. Пора принимать невыносимо мучительное решение. Решение, которого я боялась все эти годы, с того самого собрания, когда я в последний раз видела королеву Лорен. Пришла пора навсегда покидать родину, оставляя всех, кого помнишь и любишь, позади.

— Мне тяжело говорить это, Луна. И тяжело решать. Но пришло время «Семи вечностей». Ты ведь знаешь, что это значит?

Я вспоминаю тайное совещание королевы в Ундариене четыре года назад. Тогда ещё была связь со всеми замками и мы были полны надежд победить в изнурительной многолетней войне: Ойкумена Фаэри начала строить сокрушительное оружие победы — гранд-флаеры.

…

— Что бы ни случилось, проект «Семь вечностей» не должен пострадать, — сказала королева.

Голубоватое сияние голо-стола подсвечивало мертвенным светом её измождённое ночами недосыпа лицо. Дыхательный аппарат слабо шипел в золотых мехадоспехах, создавая знакомый всем высшим государственным чинам фон. Никто не знал, сколько искусственных органов поддерживали жизнь королевы, достоверно было известно только об механических лёгких и сердце. Ходили слухи, что исчезнувший ещё десять лет назад королевский лекарь после бутылки грушевой наливки клялся, что кроме головы и позвоночника, в королеве всё искусственное. Эти слухи трудно было опровергнуть — никто не видел королеву без брони уже много лет.

— В случае близящегося поражения эвакуационные группы проекта имеют наивысший приоритет. Все имеющиеся в наличии ресурсы должны быть направлены на обеспечение отхода персонала проекта с закреплённым оборудованием в межмировые врата. Даже если это поставит под угрозу оборону крепостей.
— Что может случиться с нами сейчас, моя королева? Моя задница чует победу! — как всегда, в развязной манере выступил трибун Майлд Брэйн. — Гранд-флаеры сметут эту шушеру в самый Тартар, где им и место! Север и восток уже зачищены от тварей, юг последует за ними, как только мы достроим «Громовержец».

На глобусе Орунгуна освобождённые территории подсвечивались золотым, окупированные — бирюзовым. Бирюза всё ещё занимала четверть Великого континента и весь Малый, в то время как ещё семь лет назад у нас оставалось не более половины Великого.

— Так же мы думали пятьдесят лет назад, когда перевели промышленность на военные рельсы и сформировали регулярную армию. И так же надеялись сорок лет назад, когда появились первые охранные турели, пулеметатели и боевые механизмы. И тридцать лет назад, когда мы разработали мехадоспехи. Но против наших армий вышла ледяная орда. На охранные турели они ответили тактикой роя. А наши воины в силовой броне стали сражаться против нас после заражения, которое с каждым годом происходит всё быстрее. Каждый раз отродье Иль-Шогг изобретает ответную тактику, которая нивелирует наше технологическое преимущество. Вспомните двух спящих тварей в нашем правительстве, в конце-концов! Что, если они начнут повторять этот фокус не раз в двадцать лет, а каждый год? Каждый месяц? Мне очень хочется верить, что гранд-флаеры преломят ход войны, но я не собираюсь ставить будущее «Семи вечностей» в зависимость от ещё одной военной технологии.
— Но ведь если мы победим, в проекте вообще не будет смысла! — воскликнул Майлд Брэйн. — Зачем отвлекать ресурсы на очкариков!

Легаты за его спиной недовольно зашептались. Я и сама едва сдержалась, чтобы не осадить его предельно жёстко. Так перечить королеве мог только недалёкий грубиян Майлд, но его боевые заслуги позволяли ему и не такие выходки.

Королева долго смотрела на медленно вращающуюся голограмму, прежде чем ответить. Казалось, её совсем не задевает грубость Майлда.

— В проекте есть смысл, даже если мы победим. В нем был бы смысл даже если бы войны не было вовсе, — наконец тихо сказала она. — Долгие тысячи лет я была вашим правителем — и с самого начала наблюдала тревожную тенденцию. В самом начале, когда я стала вашим вождём, племя фаэри было велико, оно населяло оба континента и остров Вандерис. Драгоценными украшениями покрывали земли Орунгуна прекрасные города Ойкумены. Дворцы и замки радовали глаз своими тонкими пиками и хрупкими мостиками. Слоновой кости башни и купола воздушных храмов высились над нами. Мы веселились и играли в беспечной неге. Это был закат Золотого века — хотя тогда ещё никто не знал этого.

Но уже тогда я замечала грозные признаки надвигающейся катастрофы. Уже тогда, облетая свои владения, я встречала тут и там заброшенные остатки городов. Никто не мог объяснить мне, почему их бросили, никто не знал возраст этих покрытых мхом фундаментов, полуразрушенных стен и обломков колонн.

Прозрение пришло постепенно — когда на моих глазах, в течение всего лишь тысячи лет пять городов пришли в упадок и два из них полностью опустели. Разгадка оказалась печальной: мы вырождаемся. Никакие экономические или социальные стимулы не подталкивают фаэри к размножению. Мы слишком долго живём и слишком требовательны к партнёрам, чтобы иметь потомство. К тому же, родить жеребёнка означает поделиться с ним своей внутренней айной, которой и так немного. Это наше благословение и проклятие одновременно — айна бесконечно продляет нашу жизнь и поэтому мы не желаем её никому отдавать, даже своим детям, ведь восполнить её крайне трудно.

Королева Лорен вздохнула и отвернулась от голограммы. Её голос едва перекрывает жужжание голопроектора, но мы все слышим тихие слова.

— Я помню времена, когда айны в мире было больше. Мы могли летать без помощи крыльевых экстендеров, мы могли мыслью перемещать скалы с места на место, мы могли телепортироваться на сотни миль. Сейчас наши самые сильные маги могут малую толику того, что было доступно каждому жеребёнку в годы моего детства. И, судя по рассказам моей прабабушки, в древние времена айны было ещё больше, а чудеса — ещё дивнее. Она рассказывала, что в незапамятные времена мы рождались из чистой айны и жили в междумирье Эогиппа, пока не пришли в Орунгун. Айна медленно уходит из нашего мира, и мы стали жадными, чтобы оставаться бессмертными. Мало кто теперь решается поделиться своей силой, чтобы завести жеребят.

Но биологическое бессмертие не означает бессмертие фактическое — фаэри всё равно умирают — от ран, от несчастных случаев, иногда от несчастной любви. Центральные районы Великого континента уже практически пусты, города превращаются в городки, городки — в посёлки, а посёлки — в заросшие травой руины. На Малом континенте жизнь теплится всего в шести городах. Остров Вандерис вымер уже две тысячи лет назад, его некогда гордые замки заносятся песком и населены лишь чайками. Даже в нашей столице население сократилась настолько, что древний замок Рондокринн теперь стоит в малонаселённой окраине и ухаживается одним садовником, ещё более старым, чем я — последним представителем вымершего рода.

Война же всё ускорила — фаэри пропадают тысячами. Даже если мы победим, мы уже не сможем возродиться. Попросту, нас осталось слишком мало, чтобы поддерживать устойчивое развитие вида. И потому выживание нашей культуры, нашей цивилизации зависит от того, сможем ли мы распространить её на молодые, более жизнеспособные племена других миров. Именно в этом состоит цель «Семи вечностей». И вот почему он важнее даже нашей победы в этой войне…

…

Я осторожно поднимаю сейф-ларец и укладываю его себе на спину, придерживая крылом.

— Идём, сестра. Наступило время последнего приказа королевы…

~~~


Mylene Farmer — Pourvu Qu'elles Soient Douces

Лучик света преломляется в бокале мартини и выходит радужным веером, соперничая с многоцветной гривой аликорницы.

— Теперь ты знаешь всё.

Селестия раздвигает шторы. Солнечный поток разгоняет полутьму, в которой проходило повествование. Я словно выныриваю из гущи событий, сотканных мягкой речью аликорницы.

— Ну, я не нашёл больших расхождений с тем, что показала твоя сестра, — озадаченно говорю я. — Что такого ты хотела мне открыть? Что вы не сбежали из битвы от страха, а выполняли приказ? Так я и так это зна…
— Луна, — нетерпеливо перебивает меня Селестия, — Я описала тебе эпизод в хранилище. Но не упомянула одну деталь: включить щит Элементов можно было только открыв сейф-ларец — кнопка активации находилась внутри. Чего Луна сделать точно не могла — замок был настроен только на королеву Лорен и на меня. Кто тогда активировал щит? Мой вопрос тогда так и остался нерешённым, у меня не было времени на размышления.
Но поразмыслив потом наедине, я пришла в уверенность, что знаю ответ.

Аликорница медленно поворачивает ко мне глову. Её тёмный силуэт на ослепительном фоне заходящего солнца излучает тревогу.

— Был один охранный протокол… Щит мог активироваться сам в одном-единственном случае — если твари Иль-Шогг или лербы будут рядом, в пределах десяти футов. В таком случае срабатывал протокол X-12 и щит активировался автоматически. Я сама программировала подобное поведение Элементов, чтобы они не могли попасть к врагу.
Луна активировать Элементы не могла — ларец был закрыт. Но если они активировались сами, значит… Значит, рядом были твари. Понимаешь? Притом, что всех врагов в хранилище выжег Ангоракс, там не было никого живого. Никого, кроме… сестры.
— Ты хочешь сказать, что они заразили Луну? Но тогда бы щит подействовал и на неё и она не прошла внутрь сферы, разве нет? — скептически замечаю я. — Вдобавок, ты сама говорила, поведение лербов становится неестественным, их легко распознать. Луна не такая. Разве что говорит немного странно. И у неё нормальные зрачки.

В глазах немного двоится от резкого перехода к свету и чрезмерного количества алкоголя, выпитого мной за последние пару часов.

— За время войны у нас было два случая, когда твари не подселяли ментапаразита, а сами оставались внутри, в роли спящей сущности. В тех случаях поведение хозяина не отличалось от обычного, он ничего не помнил о них и не знал, пока управление его телом не перехватывала тварь. Мы несли большие потери потом, потому что в обоих случаях это были высокопоставленные командующие. Целые армии попадали в плен и подвергались заражению. Последние слова Сомномикуса — «Она не вышла» — это же он про тварь говорил! Я только потом поняла! Она вошла в Луну и не вышла наружу! Во время заражения включился щит, но потом тварь уснула и Луна свободно прошла внутрь сферы.

Я смотрю сквозь рюмку, как Селестия взволнованно ходит по комнате. Её радужный хвост нервно хлестает по сторонам туда-сюда.

— Хуман, я могу сложить два и два! Я долго прокручивала в памяти события того дня. В моей сестре спит тварь! Когда она проснётся — одной Лорен известно. Но даже в спящем состоянии тварь дёргает за ниточки её поведения, направляя её помыслы к Орунгуну.

Аликорница останавливается напротив меня и дотрагивается до моей груди копытом с молящим взглядом.

— Проблема не в мести, Хуман. Проблема в том, что её желание может преследовать другую цель: провести тварей из Орунгуна сюда, в Эквус. Я несколько раз замечала странности в поведении сестры. Замкнутость, неприязнь к свету и солнцу, скрытность. Да даже само желание мести несвойственно для Лулу! Сестра всегда была тихой и миролюбивой! Я боюсь, если в ней сидит отродье Иль-Шогг, то наш поход в Орунгун закончится не только нашим разгромом там, но и завоеванием ордой самого Эквуса! Мы с сестрой смогли уйти из осаждённого Андориана тайным ходом, не оставив следов. Но теперь прячущаяся в разуме сестры тварь сможет провести их сюда и тогда дни Эквуса будут сочтены. Двести тысяч фаэри Орунгуна не смогли устоять против армии ментальных паразитов, так неужели ты думаешь, что выстоят двое? Один из которых спящая марионетка тварей? Ледяная война продолжится тут и закончится так же печально, только длиться будет не шестьдесят лет, а несколько недель — ровно столько понадобится армии лербов, чтобы пройти Эквестрию от края и до края. Я не могу допустить такой риск. Потому, Хуман, пожалуйста, прошу тебя, не говори Луне истинную причину моего отказа.
— А если ты ошибаешься и никакой твари в твоей сестре нет? — озадаченно чешу затылок я. Определённо, не стоило выпивать столько коктейля на пустой желудок! — Это ведь только твои предположения.

Ты не готов к такому повороту, Хуман! Проклятье, начиналось всё так невинно! А теперь эти страсти начинают угнетающе действовать на твоё самочувствие!

Я осторожно ставлю пустой бокал на столик.

— И твоя сестра всю жизнь будет считать тебя трусихой и клятвопреступницей?
— Пусть лучше она считает меня трусихой и клятвопреступницей, чем я подвергну Эквус такому риску, — со вздохом отвечает Селестия. — Да будет так!

Я пожимаю плечами и встаю. И тут же плюхаюсь обратно в кресло.

Ты явно не рассчитал свои силы, Хуман. Бутылку-то ты распил пополам с солнцезадой, но аликорница намного тяжелее тебя. То, что для неё заканчивается лёгким головокружением, валит тебя с ног!

— Оу, у тебя проблемы? — поднимает бровь аликорница.
— Проблемы — у тебя, — бурчу я. — А я всего лишь немного пьян. Имею право! У меня был тяжёлый день.

Смех Селестии заполняет комнату звоном серебряного колокольчика.

— Ну-ну, Хуман, не обижайся. Я забыла, что ты намного менее стоек к алкоголю, чем аликорны, иначе бы меньше подливала тебе коктейля.
— Эк ты завуалировала постулат «Селестия намного больший алкоголик, чем Хуман»! — криво ухмыляюсь я. — Учти, до дома я сегодня на своих двоих не дойду. Или вези меня, или пришли повозку.
— Не стоит утруждаться, — машет копытом аликорница, — располагайся на ночь у меня. Если, конечно, тебе позволяют принципы.

…Я проваливаюсь в затуманенный алкоголем сон…

…

Тонкие башни белого мрамора проплывают внизу. Составляющий одно целое со скалой город-дворец вызывает дежавю. Я присматриваюсь к нему, пытаясь увидеть знакомые очертания гигантской центральной башни, но не нахожу их.

— Андориан? — спрашиваю у Селестии.
— Кантерлот, — отвечает она. — Я построила его по образу и подобию столицы нашей погибшей родины. Он не так величественен, как оригинал, но это лучшее, что смогли построить пони с моей поддержкой. И я горжусь им, помня потраченные на него усилия.

И верно, Кантерлот хорош. Пусть его башни не так высоки и тонки, как шпили призрачного Андориана, пусть его красота не так отточена и изыскана, но он дышит особенным уютом и теплотой, какую в него смогли вдохнуть практичные пони.

— Он тебе нравится? — оборачивается ко мне Селестия.

Мне смешно видеть её застенчивость. Она похожа на ученика, сдающего экзамен учителю и с трепетом ожидающего вердикт.

— Он прекрасен, Селестия — смеюсь я.
— Держись крепче, Хуман! — счастливо улыбается аликорница.

Мы сваливаемся в крутое пике. Я крепче сжимаю ногами бока своего крылатого скакуна и вцепляюсь руками в её гриву. Луковицы куполов и увенчанные флюгерами острые крыши домов вырастают за мгновения. Мы со смехом проносимся над украшенными цветами улицами, поднимаемся в вертикальном скольжении у крепостной стены, переваливаем через край и ныряем вниз.
У меня перехватывает дыхание от «американских горок» верхом на аликорнице. Мы молниеносно проходим всю высоту городских стен, скальный массив под ними и достигаем открытого пространства. Кантерлот не просто построен на скале, он воздвигнут на массивном каменном выступе, выдающимся далеко в сторону от основного скального массива. Мы ныряем под выступ и летим под городом.
Ветер треплет мои волосы и одежду. В какой-то момент я чувствую, как рубаха трещит по швам и уносится потоком. Затем я чувствую, как невидимая сила осторожно приподнимает меня над спиной аликорницы и плавно снимает штаны.

— Сел, прекрати! — хлопаю я по холке Селестию. — Не надейся меня обмануть! Если с рубашкой ещё могло прокатить, штаны ветер уж точно не сдует!
— Я и не думала тебя обманывать, Хуман, — деланно возмущается аликорница. — Просто мне кажется, в мокрой одежде тебе будет неприятно продолжать полёт.

Я присматриваюсь к хитрой морде моего скакуна и вижу смешливые искорки в уголках её глаз.

— Я тебя раскусил! Верни штаны! Тут не может быть дождя, мы под скалой!

В этот момент нас окатывает водой. У меня просто сердце останавливается от холода. Мы пролетаем сквозь вереницу водопадов, тут и там ниспадающих со стен Кантерлота к подножию скалы.

Селестия хохочет во всё горло.

— Вода в небе бывает не только от дождя, мой маленький человек!

Аликорница закладывает вираж и планирует над бескрайней долиной. Теплый ветер моментально высушивает меня.

— Может, ты вернешь, наконец, штаны?
— Ты так хочешь их надеть?

Ехидный вопрос белой аликорницы обескураживает. Я осматриваюсь. Под нами проплывает бархатная равнина с вкраплениями жёлтых полей и голубыми прожилками рек. Прямо по курсу виднеются сероголубые пики далёкой горной гряды. Позади нас остаётся одинокий пик со сказочным городом, прилепившимся сбоку как удивительный гигантский гриб-трутовик. Подо мной…

Подо мной мускулистое тело аликорницы, несущее меня по воздуху. И я прямо сейчас вижу, что одевать штаны мне не хочется. Вот прям совсем. Очень хорошо так вижу!

Я ёрзаю, стараясь усесться поудобнее.

— На что ты намекаешь?
— Я не намекаю, а вполне прямо говорю, Хуман — тебе нужно разрядиться! Иначе ты проткнешь или мне шею, или себе живот, — хихикает Селестия. — Как видишь, мой маленький хуман, фаэри не славятся застенчивостью!

Я замечаю её порозовевшие щёки.

— И как же ты предлагаешь мне разрядиться? Мы в полумиле над землёй.

Щёки аликорницы розовеют ещё больше. Она что-то шепчет, стыдливо отвернувшись от меня.

— Что?! Говори громче! Не слышу!
— Ты можешь свеситься с меня сзади, держась руками за крылья! — пригнув шею ко мне, кричит она мне в ухо.

От такого предложения начинают гореть щёки уже у меня. Я и не подозревал, насколько больная фантазия у белой развратницы! Однако, осмотревшись получше, решаю, что в её словах есть смысл.

Я осторожно ложусь на спину своего небесного скакуна, хватаю руками основания её крыльев и плавно съезжаю назад и немного вниз.

Да, так будет толк.

Аликорница приглашающе сдвигает хвост в сторону, открывая мне сокровенное.

— Иди же ко мне, Хуман. Иди ко мне, мой маленький человек! Я так долго ждала тебя!

И я иду. К ней и в неё. И ещё раз. И снова. И опять. Всё чувствуется абсолютно правильным и уместным, словно мы вместе тысячи лет и знаем друг друга до последней складки кожи, до последнего вздоха и желания!

— Сел… Я… Ты… Мы…

Надеюсь, маленькие пони Эквестрии сейчас не смотрят в небо!

Толчок за толчком — напряжение нарастает — я уже чувствую на горизонте тот предел, что вызовет вспышку счастья и освобождения. Я чувствую, что и Селестия близка к тому же…

…И чувствую также, что мы падаем.

— Какого дьявола? Сел, следи за высотой! Мы же грохнемся!!!

Мы со свистом проваливаемся мимо едва увернувшегося с возмущённым карканьем орла. Пара перьев из его хвоста ещё некоторое время сопровождает нас в турбулентном потоке. Земля увеличивается со стремительностью мчащегося в лоб локомотива. Крылья аликорницы без движения торчат вертикально вверх, как у каменной статуи.

— Я совсем забыла об этом аспекте, — сконфуженно заявляет она. — Вот почему пегасы не занимаются сексом в воздухе. Фаэри, как я теперь вспоминаю, тоже.
— Прекрати предаваться воспоминаниям! — взвизгиваю я. — Сделай что-нибудь!

Я уже отчётливо вижу каждый камешек на поляне, куда мы несёмся со скоростью болида. То ли от страха, то ли от волнения, моё естество становится совсем твердокаменным. Чтобы выйти из аликорницы, надо податься назад, что сейчас абсолютно невозможно — я инстинктивно пытаюсь на крыльях подтянуться к её шее, отчего стояк становится совсем уж невыносимым.

— К сожалению, я сейчас не в том состоянии, чтобы задействовать телепортацию, — бормочет Селестия. — Но я попробую.

На кончике её рога вырастает капля золотистого сияния. Она растёт и тужится, пока не лопается с громким треском. Ошмётки магии забрызгивают нас радужным сиянием. Всё занимает пару секунд.

Земля размазывается на периферии зрения, сфокусировавшись в центре внимания в холм муравейника и трухлявый пень рядом. Глаза отрешённо фиксируют стремительное приближение смерти.

Затем всё заслоняет она. Аликорница вытягивает шею назад и дотрагивается своим носом до моего.

— Увы, мне очень жаль, Хуман. Пришло время прощаться. Мне ужасно стыдно, что я подвела тебя и жаль, что приходится расставаться.

Её огромные глаза заслоняют несущуюся на нас землю. Её губы касаются моих.

— Знай, я всегда любила тебя.

Это последние слова, которые я слышу до столкновения…

…

— Х-х-хах!!! У-у-уффф!..

Я извергаюсь долго и обильно, судорожно совершая затухающие фрикции. Сознание мутно отслеживает очертания знакомой комнаты, сероватое небо близкого рассвета и прямо перед собой…

О, боги! Кажется, сон продолжается. По-крайней мере, в плане секса. Я всё так же нависаю сзади над знакомой светлой фигурой, заботливо поддерживаемый под руки, и грудь золотистыми магическими захватами, а крылья Селестии всё так же торчат вверх твердокаменными веерами.

Вот только место действия не воздушные просторы Эквестрии, а замковые покои принцессы дня!

— Сел!

Я резко подаюсь назад. Запоздало, впрочем. Дело сделано.

— Ты наконец проснулся, Хуман? — невинно поворачивает голову аликорница. — Я уж начала беспокоиться.
— Я вижу, как ты беспокоишься! Даже магией поддержала в нужный момент, лишь бы не тревожить мой сон! — я сгребаю в руку занавеску и вытираю пах.
— Тебе нужно было выспаться. И разрядиться тоже.

Селестия встаёт и потягивается, сначала на переднюю пару ног, потом на заднюю. Я, не удержавшись, вытираю занавеской и её.

-Так. Рассказывай!

Аликорница подходит к бару и начинает совершать магические пассы над бутылками.

— Что же тебе рассказать, Хуман? Всё, что я могла сказать про наш исход с Орунгуна, я уже сказала.

Я поперхаюсь от возмущения.

— Причём тут Орунгун?!!! Почему ты дала себя трахнуть? Ещё и помогла при этом?

Селестия молча бросает кубики льда в коктейль вместе с листочком мяты и левитирует мне бокал. Я нервно отстраняю его.

— Ну уж нет! Выпью этого клофелинчика, а потом проснусь, привязанный к кровати верёвками по технике шибари, а ты будешь стоять надо мной в кожаных ремнях и с плёткой! Хватит!
— Ты такой забавный, Хуман! — прыскает в свой бокал аликорница. — Пей, это от похмелья. Если так уж хочешь знать, мне просто стало жаль тебя. От тебя ушла твоя пони-фрэнд, ты был такой одинокий, холодный и несчастный. А ты ведь мой самый давний друг тут, не считая сестры! И у тебя во всём Эквусе нет пары. Вот я и решила тебе помочь. Ты ведь всегда помогал мне эти годы.
— То есть, ты хочешь занять место Джет? — изумляюсь я.
— Это не обязательно, но если ты так хочешь… — невинно хлопает ресницами аликорница, становясь похожей на школьницу из японских анимэ. — У меня нет неприятия к дружбе с привилегиями с тобой.
— Учти, я не люблю тебя. И не полюблю! Я не…
— Знаю-знаю, ты не конеёб, что бы это ни значило, — ехидно улыбается Селестия. — Никаких проблем! Я тоже не люблю тебя, Хуман. Исключительно дружба!

Аликорница подходит к балкону и распахивает двери. В комнату врывается пение птиц, свежий воздух прочищает мозги.

— Что тебе снилось хоть? — оборачивается она. — Ты часто повторял моё имя. И был так ненасытен, что мне пришлось упираться в стену копытами.
— Мы летали, — бормочу я, заливаясь краской. — Остальное не помню.
— Лета-а-али, — мечтательно протягивает аликорница. Она тщательно разрабатывает всё ещё стоящие крылья и готовится к прыжку. — Надо будет как-нибудь полетать вместе. Но это потом. Сейчас мне нужно спешить на приём, очередной вождь грифонов пытается меня сосватать. Отлежись тут, потом, будь так добр, просмотри проект конституции — он на столе в золотой папке. Надо вычистить его от всевозможных лазеек, заботливо заложенных в него виконтами единорогов, пэрами пегасов и лэрдами земнопони. Никто из них не желает терять власть, и больше всего они боятся, что у других рас в объединённом парламенте привилегий будет больше, чем у них. Конституция должна гарантировать им равенство — при моём главенстве, разумеется.

С этими словами Селестия взлетает в свете восходящего солнца.

Я ошеломлённо выпиваю пойло аликорницы и ставлю бокал на столик. Определённо, у Сел нет комплексов относительно тебя, Хуман! Как и у многих пони, впрочем. Не знаю, хорошо ли это или плохо, но этот так.

И тебе с этим жить, Хуман.

Предыдущая глава...
В начало...