Запись эфира "Ламповые посиделки - философия и этика 19-го века" (Лекция №63)

Истерия считалось «бешенством матки» еще со времен древнеримских греков. После открытия электричества оказалось, что электрошок это неплохой способ вырубить что-либо. Контаминируем обе факта и имеем то, что получаем.

Вполне вероятно, что вы правы, тяжело одновременно рассказывать народные байки и оставаться точным в фактах. Вы слушаете другие лекции? Если да, то каково ваше впечатление в целом от них?

И ещё кое-что добавлю, чтобы всё это не звучало как огульная критика.

Сам подход «пройдёмся по персоналиям и посмотрим, что интересного они смогут нам предложить» имеет ряд серьёзных минусов.

Здесь, во-первых, встаёт проблема выбора: время ограничено и нужно понять, кто достоин выступить как представитель мысли такого-то периода, а кто нет. (Я, например, считаю, что в лекции обязательно нужно было хотя бы упомянуть Огюста Конта и Герберта Спенсера, ибо с них начинается позитивистская программа в естествознании и социальных науках (и вообще зарождаются социальные науки как таковые). Если обратиться к этой важнейшей теме, Кант и Дарвин просто уйдут на задний план.)

Во-вторых, когда строишь материал на рассмотрении персоналий, появляется огромный соблазн утонуть в ненужных биографических подробностях, байках и исторических анекдотах. (Лектор мог бы рассказать, что Кант никогда не был женат и, судя по всему, считал непременным условием здоровой жизни и ясного мышления половое воздержание. Поэтому он дрочил раз в месяц под дубком во дворе своего дома.)

В-третьих, нужно понимать, что философы, что бы они сами об этом ни думали, не в вакууме обитают, и теории их всегда вырастают уже внутри сложившейся в данный период времени констелляции элементов духовной и материальной (что тоже важно) культуры, и если мы будем рассматривать каждую персоналию по отдельности, вероятность упустить главнейшие причинно-следственные связи возрастёт в разы.

(XIX век — это очень важное время и для философии, и для религии, и для науки и техники, время, когда произошли настолько значительные изменения в мировоззрении среднего европейца, что мы уже больше не можем позволить себе просто сидеть на берегу реки и тыкать пальцем в торчащие из неё валуны: это вот Маркс, это Фрейд, это Ницше. Нам нужно самим войти в этот поток, окунуться в него с головой — и работать уже с историей мысли, а не мыслителей.

Если мы встанем на эту позицию, то нас больше не будут интересовать ни Конт, ни Фрейд сами по себе, но только социология и психология: почему методы абстрактной философии и примитивной психиатрии вдруг утратили свою ценность, почему людей вдруг заинтересовала жизнь конкретных обществ и скрытые механизмы психики? Нас не будут интересовать Тейлор или Фрэзер, вопрос будет стоять о том, почему в какой-то момент на смену занимательным заметкам разного рода путешественников и авантюристов пришли предельно точные и въедливые описания этнографов и культурных антропологов, а также первые попытки анализа чужих культур не только с точки зрения европоцентризма. Откуда возникли такие титаны духа, как Гегель и Маркс, в какой среде сформировались их теории (что ещё, помимо еврейства последнего, здесь нужно учитывать?), какое место в общем потоке они занимают? Почему для немца Гегеля, который в молодости восторгался идеями Великой французской революции, в дальнейшем такое значение обрела концепция сильного, единого государства? И так далее. И таков был бы, я думаю, подлинно исторический взгляд на вещи.)

В-четвёртых, XIX век — период ускоренного развития всего, что только можно, время, когда интенсивность жизни очень возросла, а потому и новые идеи рождались словно бы только для того, чтобы сразу же устареть; подход «по персоналиям» неизбежно упускает из виду эту изменчивость — даже если есть возможность прочесть целую серию лекций по одной теме, а её ведь нет. (Кант исходил из классической механики Ньютона, и для него было само собой разумеющимся, что пространство и время существуют отдельно друг от друга и являются некими абсолютными, вечными формами, в которых всё помещается; совершив свой «коперниканский переворот», он просто перенёс эти формы из объективной реальности в познающий аппарат субъекта, сделав их категориями трансцендентальной эстетики. Смог бы он провернуть что-то подобное в последней четверти не XVIII, а уже XIX века? Возможно, но тогда бы его теории уж точно никого бы не заинтересовали, ибо желая сказать что-то новое о методе научного познания, нужно находиться на острие достижений науки.)

Ну и хватит, пожалуй, занудствований.