Семь вечностей - глава 2

…


 
Внимание! Нецензурная лексика!
 
 

Также неизменна противоположная войне сущность — любовь.
Война убивает, любовь же даёт силы бороться.
Слабый огонёк сознания сражается с холодной бесконечностью небытия
только для того, чтобы ещё раз увидеть Тебя.
 


R.E.M. — Losing My Religion

Бачок деловито заурчал, выдавая порцию ржавой воды на слив. Его самодовольная ряха взирала на меня со стены с осознанием своего превосходства. Я показал ему фак и с сожалением передвинул шпингалет двери в положение “открыто”. Краткие минуты полного уединения от себе подобных закончились.

— Дед, сигу не долганёшь?
— Не курю.
— Я не спрашивал тебя, куришь ли ты? — пальцы вопрошающего шевелились, как будто разминая невидимый пластилин. — Сигу не долганёшь?

Крыс спрыгнул с подоконника, царапнув грязным ногтем по кафелю уборной.
— Ты ведь должен мне ещё с прошлого раза.

Я вытащил из рукава пижамы двадцатисантиметровый гвоздь и плюнул ему под ноги.

— Ничего я тебе не должен. И ты сам это знаешь. Пошёл нахуй.

Крыс криво улыбнулся.

— Ну-ну. Вы тут, в Чертогах, совсем озверели, что ли? Из окон выпрыгиваете, на людей кидаетесь. Остынь, ботаник. Ругаться некультурно. Ладно-ладно, пока. Ещё увидимся.

Я старательно спрятал гвоздь внутрь рукава в опустевшей уборной. К счастью, в пределах Чертогов Разума нет металлодетекторов – они стоят только на границах охранного периметра. Что мне представляется абсолютно бессмысленным: нас отсюда выпускают только в закрытый дворик на прогулку под конвоем церберов с карабинами, и нас не навещают извне. Никто и никогда.

Для меня остаётся тайной, как Крыс пробирается из общей палаты к нам. Он почему-то считает, что нам выдают какие-то особенные “сиги” для яйцеголовых, с примесью ЛСД и марихуаны для успокоения нервов. И каждый раз, когда он появляется на режимном этаже, он думает, что его обитатели должны ему пол пачки за такое геройство. И каждый раз его посылают. Что, впрочем, не мешает ему появляться на этаже снова и очередной раз канючить у нас “сиги” с транквилизаторами. Иногда, впрочем, он рассказывает новости “извне” или приносит какую-то полезную мелочь, за которую получает желаемое. В прошлый раз он принёс мне тюбик шампуня, за что я честно отдал ему четверть пачки. И если Крыс не помнит, на чём мы сторговались – это его проблемы, не мои.

В коридоре было пусто. Крыс, подобно кэрроловскому Белому Кролику, уже испарился в тщательно скрываемой им тропе к общей палате этажом ниже. Уродливые круглые часы на стене показывали — до ужина оставалось семнадцать минут. Радио Ватикана сонно бормотало очередную миротворческую молитву сквозь помехи.

…шшш…

sanctificetur nomen tuum…
adveniat regnum tuum…
fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra…

…хрррсссшшш…

ne nuclear bellum. Amen…

…шшшссс…

Речь Папы была проникновенна и сильна и производила бы впечатление, если только не знать про его персональный бункер, построенный на деньги бледных где-то в Альпах. Говорят, там даже отгрохали подземный собор с купелью и колокольней, а сам бункер сообщается с Ватиканом веткой метро.

Судья Дредд проводил меня скучающим взглядом. Судя по периодическому скрипу, он скоро опять доконает стул, качаясь на двух ножках. Кому-то из наших, кто ещё не совсем овощ, будет повод заработать пачку сигарет на ремонте.

Я уже открывал дверь в палату, когда услышал лениво брошенную в спину фразу.

— Дед, собирай шмотки, скоро переезжаешь. На твоё место новенького поселяют. А тебя в соседнюю палату.

Я повернулся.

— Когда переезд?
— Завтра. Или послезавтра, если чувак в реанимации задержится.
— А почему не новенького в соседнюю? На кой чёрт им я сдался?

Дредд удивлённо бухнулся на все четыре ножки стула. Тот жалобно заскрипел.

— Что-то ты не рад переезду, а? Соседняя ж пустая – тебе раздолье! Воздух чище, ночью никто не храпит и не бздит под ухом. Можно у окна койку занять, можно вторую тумбочку придвинуть.

Я криво улыбнулся.
— Да я уже как-то к седьмой привык. Оброс социальными связями, завёл хозяйство. Паука, вот, под кроватью приручил. Терминатор мне моргает левым глазом на приветствие. Не хотелось бы на новом месте начинать всё заново, с нуля.

Дредд пожал плечами.
— Ну, не знаю, мне, в общем-то, пофиг, где ты лежишь. Вроде, за тебя попросили твои бывшие коллеги – за прошлые заслуги. Если хочешь, я передам главному, что ты против.
— Передай, если не тяжело. Новенькому всё равно, куда ложиться, а мне – нет.

Только плотно закрыв дверь, я позволил себе перевести дух. В нормальном случае переезд в пустую палату из переполненной таки считается огромной удачей, при которой положено танцевать.

Но в новой палате не будет Терминатора с его бесценной уткой. А снова глотать галоперидол и становиться овощем не входит в мои планы. Нет, не из-за утери памяти – от этого добра я, как раз, согласен избавиться. В Чертогах Разума нет никого, кто желал бы помнить об Уроках. Собственно, все, кто живёт тут, попали сюда именно из-за них. И я, помня о них, могу оставаться в здравом уме только потому, что был самым первым Учителем и мне досталось меньше, чем остальным. После меня развлечения Хэвэн стали более жестокими.

Так что нет, не за память я пекусь. Просто приём нейролептиков напрочь отключает не только память, но и сновидения – я проверял.

А мне нравятся сны.

 
***
 


Kate Bush — Running Up That Hill

Речушка, вдоль которой мы шли всё это время, срывается с обрыва стремительным водопадом и рассыпается в радужное облако на полпути к земле. Далеко внизу она вновь собирается в водный поток и величаво начинает свой путь по лесистой долине. Вдали из леса одиноко торчит серый пик — мой пункт назначения, если верить Джет. Я кручу головой туда-обратно. Обрыв уходит за горизонт по обе стороны реки. Спуск без опыта скалолазания и альпинистского снаряжения — верная смерть.

Я оборачиваюсь назад. Зелёное море верхушек сосен простирается до самой голубой дымки, где земля сливается с небом. Идеально прямую линию нарушает лишь пик далёкой скалы, с которой мы с Джет сверзились неделю назад. Дым от привала преследователей не виден уже последние два дня.

Я спускаюсь вниз и спрыгиваю с нижней ветки сосны на землю.

— Таки оторвались. Но обрыв мы не обойдём — он простирается в обе стороны, сколько видит глаз. Надо думать, как спуститься.

Джет виновато смотрит на меня. Вот глупая пегаска! Она считает себя обязанной разведывать обстановку с высоты. Каждый раз, когда я карабкаюсь на дерево, она прячется в кусты от стыда. Сломанное крыло для неё не аргумент невиновности! Я уже задолбался ей объяснять, что она не права. Джет только сопит и кутается с головой в одеяло, которое таскает на себе с тех пор, как мы сбежали от твердолобов. И вытащить её наружу в такие моменты просто невозможно.

— Каша будет готова через пять минут.

Словно бы в заглаживание вины своей немощности, Джет взяла готовку пищи на себя.

И хотя гороховая каша и гороховый же суп уже вызывают омерзение, без уворованного у твердолобов мешка гороха нам с пегаской уже пришлось бы перейти на подножный корм.
И если Джет ещё может перебиться травой, то тебе, Хуман, пришлось бы жевать кору и шишки. И не сомневайся, через пяток дней подобного меню ты стал бы с гастрономическим интересом посматривать на соседку!

Джет сидит у костра напротив меня и молча жуёт кашу.

— Ты теперь до старости будешь его носить? — указываю я на одеяло.

Пегаска только сильнее кутается в него. Кажется, она дрожит.

— Тебе холодно? Может, подсядешь ближе к костру? Или давай я на тебя куртку накину?

Джет молча отодвигается от меня подальше и всё так же кутается в одеяло. За прошедшие дни оно порядком испачкалось и сбоку на нём красуется тёмное жирное пятно.

Ладно же, мне эти странности уже осточертели!

Я недоуменно пожимаю плечами, залажу в укромное гнёздышко в гуще орешника и стараюсь заснуть. Сегодня с дерева я заметил далеко внизу, в долине, скалу, к подножию которой меня тянет с самого начала моего пребывания в мире разумных эквиноидов. Она выглядит именно так, как в видении – две одинокие вершины угольного цвета и между ними вершина поменьше. Если придумать, как спуститься с отвесного обрыва в километр высотой, то за пару-тройку дней марш-броска можно выйти к её подножию. И это таки надо сделать, потому что даже паршивый горох заканчивается!

Едва слышу шорох сзади. Сначала чуть заметно коснувшись, Джет медленно прижимается ко мне всей спиной. Она сильно дрожит.
Так мы согреваем друг-друга с тех пор, как сбежали от твердолобов – ночи стали заметно свежее.

Но сейчас я отвергаю негласный договор. Это и раздражение на скрытность пегаски, и…
Запах! Опять он! Уже несколько дней я ощущаю этот беспокоящий ноздри и сознание дух. До сих пор я, во имя дружбы, старался не замечать его. Но сегодня он стал совсем невыносимым. Какого чёрта?!

— Джет, блин, у нас речка в двух шагах! Я понимаю, холодно, но нельзя ли помыться? От тебя воняет! Реально трудно находиться рядом с тобой…

Так же беззвучно, как возникло, касание пропадает. Пропадает и запах…
Я закрываю глаза.

Просыпаюсь от холода. Щупаю рукой сзади себя. Наконец поворачиваюсь.
Никого.

Поздравляю, Хум, ты – неотёсанная дубина! Нагрубить пегаске, что спасла твою жизнь и неоднократно заступалась за тебя, может только такой феерический долбень, как ты! И будь уверен, красавчик, ты даже не представляешь, как пахнешь сам после недели похождений по лесу без смены одежды. И исправить положение ты можешь только тем, что сейчас пойдёшь и извинишься перед Джет!

…

Полянка перед орешником пуста. Едва дымятся угли погасшего костра. В лунном свете цепочка отпечатков копыт в песке ведёт к реке.

Я иду следом. Вот отпечатки теряются в воде, вот, чуть ниже по течению, следы снова выходят на берег и песок усеян влажными пятнами – Джет отряхивалась от воды здесь. Несколько перьев сверкают каплями росы на песке. А рядом с ними лежит…

Ох, факнщит!!! М-м-мамочка…

Меня выворачивает наизнанку. Я падаю на колени и неистово блюю в воду. Течение уносит мой ужин к водопаду.

Рядом со мной на песке лежит часть крыла. Парочка опарышей ещё ползают по голубоватым перьям. Обломок кости белеет в лунном свете.

Проклятье! Какой же я долбень! Грёбаный близорукий эгоистичный долбень!

Я срываюсь с места и бегу вдоль реки по следам. Всё ближе гул водопада. Нога поскальзывается на сером одеяле, брошенном у воды. Мне кажется, или я действительно замечаю сквозь поредевшие деревья фигурку Джет?

Я ускоряюсь.

Пегаска, понурив голову, бредёт к скальному выступу, нависающему над каньоном. Чуть подумав у обрыва, она делает шаг в бездну.

В последнем рывке я совершаю вратарский прыжок и хватаю пегаску за задние ноги. Дыхание перехватывает от удара животом и грудью о камни.

Пегаска оборачивается. Её передняя нога застывает над пропастью.

— Джет, не дури, — хрипло прошу я осипшим от волнения голосом. — Я ступил. Я все эти дни тупил. Прости.
— Хум, отпусти, — тихо отвечает она. — Ты прав, от меня действительно воняет. Я гнию заживо. И лучше закончить так, чем протянуть ещё несколько дней и умереть от гангрены.

Пегаска поворачивается навстречу пропасти.

— Пегас должен летать. Это всё, что у него есть. Я хочу совершить свой последний полёт. Извини, Хум, я больше не могу быть полезна тебе. Тебе нужен новый друг. Я хочу улететь.
— Нет! Пожалуйста!!! Я вылечу тебя! Я… Я прижгу рану!

Сквозь рыдания я выкрикиваю какие-то сумасбродные идеи, пока пегаска молча стоит над бездной.

Наконец она усмехается.

— Тебе придётся поджарить половину меня, чтоб выжечь заражение – оно давно перешло с крыла ниже по вене. Агамемнон скажет тебе спасибо за приготовленный обед, ха!.. Я пыталась сохранить крыло любой ценой: для пегасов жизнь – это полёт. А потом стало слишком поздно…

Пегаска вздыхает.
— Хум, мне очень жаль, что ты стал свидетелем всего этого. Я надеялась всё успеть, пока ты спишь, но слишком задержалась, вспоминая свою прошлую жизнь и наши последние дни вместе. Извини.

Я не верю своим ушам. Пегаска просит прощения у меня за то, что доставила мне неудобства своим видом и намерениями?! Чокнутые, чокнутые пони… Милые, милые пони!

Очень осторожно, словно бы извиняясь, Джет высвобождает сначала одну ногу из моего захвата. Потом вторую. Я тупо смотрю на свои пустые ладони.

— Ты был хорошим другом. Прощай.

— Просто удивительно, как пони умеют запускать пустяковые проблемы! И когда маленькая проблема маленького пони вырастает в большую напасть, подобно навозному шару жука-скарабея, он согласен даже прыгнуть с обрыва, только чтобы не решать её. Зеррика считает, это не очень умное решение…

Мы оборачиваемся на голос. В свете первых лучей солнца на нас смотрит зебра.

Предыдущая глава...
В начало...