RPWP 149 закрыт! 4+3 работы
+114
My_Little_Promptв блоге Пони-экспромт17 июля 2015, 22:03
Sketchy Trixie by mscootaloo
Все рассказы публиковались в Тумблере, а теперь публикуются здесь. Каждый рассказ является отдельным комментарием первого уровня, в комментариях к комментариям — обсуждение.
Напоминаем, тема экспромта звучала следующим образом:
Экспромт благодарности!
Следующий пони-экспромт начнётся в субботу, 18 июля, в 10:00 по московскому времени.
NB: Пожалуйста, не оставляйте комментариев на первом уровне. Комментарии первого уровня в этом посте — только для рассказов.
Напоминаем, что если вы хотите предложить тему для экспромта или подать заявку на проведение гостевого экспромта, вам нужно заполнить следующую форму, и мы учтём ваше предложение при составлении графика. Не гарантируем, что эта тема будет обязательно использована, а в случае использования не подвергнется изменениям, но рассмотрена — обязательно, со всем вниманием.
65 комментариев
Персональный усложнятор: Использовать только канонических персонажей.
Веер фейерверков со свистом раскрывается перед искрящейся сценой и над обезумевшей толпой вспыхивает «Трикси».
— Эта феерия лишь жалкая крупица моего таланта! Великая и Могущественная Трикси милостиво дарует искорку собственного блеска своим почитателям! – голубая кобылка сверкает в покрытой блёстками шляпе, её плащ развевается в ночном, небе затмевая луну. — Держись, мир! Великая и Могущественная Трикси…
— Искорку? – хихикает ночное светило, явив сияющую как день улыбку.
— Сестра! Наш долг не для твоих забав! – шепелявит второй голос.
— Ох, Луна! Наши подданные должны жить в гармонии и дружбе – в этом наш долг! Разве тебе не хочется увидеть магию Дружбы?
— Нам – хочется! Но только потому, что мы так решили!
А где-то среди книжных стопок, выросших альковом над кроватью принцессы, раздается умиротворяющее сопение…
— … и потому, согласно моим исследованиям, все пони Эквестрии будут жить в дружбе и гармонии! – в переполненном умудренными мордами зале взлетели профессорские шапочки, и простертые до горизонтов ряды слушателей восторженно зааплодировали. Твайлайт утёрла невольно выступившую слезу, благодаря целый мир, сумевший расцвести дружбой. — За это я хочу поблагодарить мою наставницу, Принцессу Селестию, и еще…
— Вот она, Луна! Как же она предана своему идеалу и долгу! – звучит восторженный голос из вибрирующей как динамик луны. — Давай же увидим магию!
— Не торопи нас, сестра! Твоя бессонница злоупотребляет нашей добротой! – недовольно звучит эхо в небесах.
Бледный свет приливной волной захлёстывает привидевшиеся толпы, смешивая сны воедино.
Фиолетовый аликорн и голубая единорожка торжествуют на одной сцене. В зале поднялся броский транспарант, резанув кристальным блеском глаза Твайлайт, читающей вслух отчетливые буквы:
—…я хочу поблагодарить… «ТРИКСИ»
— Сама новоявленная принцесса Дружбы не в силах устоять под восхитительным великолепием магии Великой и Могущественной Трикси! – торжествует кобылка, не замечая «световые эффекты» шоу и не дивясь размаху собственной фантазии. — Трикси благосклонно выслушает скромную почитательницу своего таланта!
Горделиво отступив от центра сцены, фокусница властным взмахом копыта подзывает растерянную Твайлайт. Жмурясь от ослепительных вспышек со всех сторон, невзрачный аликорн ступает под лучи прожекторов.
«Световое возмущение, невыносимый шум и хаос вокруг. Кошмар как результат Пинки-факторов. Катализатором могла послужить реакция головного мозга на ассоциативный ряд, завершающий…историю о Суперпони в комиксе Спайка!» – вмиг сокрушилась принцесса, проанализировав ситуацию. – « Бедный Спайк! Если моя идеальная психика так отреагировала на глупые картинки, то…»
Тем временем возле её кровати, в трясущейся корзинке звучит беспокойный шепот…
— О, Рэрити! Да, Рэрити! Твои поцелуи слаще всех самоцветов! Только не в живот! – сладко стонет дракончик, ворочаясь в приступах дрожи…
«Но кошмар так же следствие подавления желаний, и содержит обязательный сценарий для пробуждения. Значит, мне просто нужно следовать предложенному алгоритму!» – озаряется Твайлайт. Морщась от вспышек вокруг сцены, она поворачивается к ухмыляющейся Трикси, задравшей перед ней нос.
— О, Великая и Могущественная Трикси, ты самая волшебная из волшебниц… – в низком поклоне расстилается принцесса, быстрее всякой мысли выдумывая комплименты. — Твоя волшебная магия поразила всю Эквестрию! А неописуемая красота незабываемого шоу Великой и Могущественной Трикси будет передаваться из поколения в поколение, заменяя собой Эквестрийскую историю от начала до конца! Ты все, что у нас есть и будет, и мы без тебя ничто!
— И мы стерпим такое оскорбление, сестра?! – шипит голос из луны.
— Тише! – хихикает второй.
— Как это прекрасно… – взревела голубая кобылка, — Трикси просто желала, что бы мир заметил и признал её! Теперь я могу быть собой и начать всё сначала…!
«Вот сейчас! Самое ужасное – финал кошмара! Наверняка будут жуткие монсты!» – бодрится Твайлайт, поднимаясь и глядя в блестящие глаза единорожки, объятой блеском костюма.
— Привет, меня зовут Трикси! И я очень-очень хочу с тобой дружить!
Едва уловимый лепет гулом ворвался в голову Принцессы Дружбы, вырвав из оков сновидения и власти ночи, швырнув в перевёрнутую постель.
Вскочив как взведённый боёк, она оглядела заваленную книгами спальню, ненасытно глотая прохладный воздух. В сумерках на полу, в своей корзине, сладко стонет Спайк. На небе блещет луна, заглядывая в окно, будто желая приятных снов…
— Не смей дремать на нашем ложе, сестра! Это наш чертог, это против правил! – мигает ночное светило, отражаясь в полированной подставке, посреди захламлённого фургона. В рамке, за стеклом улыбается газетная фотография Принцессы Дружбы, а под ней обведенный красным карандашом заголовок:
«Дружить могут все!» – Твайлайт Спаркл.
Почему же автор пишет имя единорожки в кавычках?
Сюжет фанфика вызвал смешанные чувства. С одной стороны — эта история похожа и на самые первые экспромты, где тема была задана ситуацией, и на некоторые серии МЛП, где всё начиналось именно с таких вот случаев. С другой стороны — в персонажей я не поверил, не увидел в них искренности. Твай ушла в ООС с момента «я хочу поблагодарить Трикси», сама Трикси ООСшит с самом финале, где резко меняет настрой и предлагает дружить. Да, это сон, можно было бы списать все косяки на сон (автор вдохновлялся одной из серий пятого сезона?), но нет. Переход между настроениями Трикси резок, а логика Твай явно продиктована писательской дланью, а не собственными мыслями.
Сама же идея — подружить в одном сне двух пони — мне понравилась. Она, конечно, выходит за рамки обязанностей Луны, но всё же — в это можно поверить. Что до реализации — то с репликами Принцесс возникает путаница. Где Селестия говорит, а где Луна — кто б понял. На мой взгляд, тут бы пригодились чуть более очевидные пояснения, где чья реплика.
И всё-таки, почему в кавычках?..
Из явных ошибок, мной замеченных, могу выделить косяки со словоупотреблением и терминами. Например, «захлёстывает привидевшиеся толпы», «броский транспарант», «отчётливые буквы» — можно переформулировать и станет лучше. Да и само предложение с «транспарантом» перегружено — «Поднялся транспарант, резанув глаза Твайлайт, читающей буквы». Тот нечастый момент, когда простота взаправду лучше и изящнее переусложнённых конструкций.
И всё же есть в этом фанфике потенциал для масштабной и увлекательной истории. После вычитки с текстовыми косяками можно распрощаться, а смысловые легко починить, прочитав фанфик через пару-недель.
Спасибо за участие! :3
Я ещё недолюбливаю АУшки, где миры в духе Фоллаута или всё в этом духе)
А если бы мне не понравилось, я бы не стала комментировать вообще)
Вечерние сумерки сходили на нет, уступая место такой же серой и безрадостной ночи, полной пыльных бумаг и нудных документов. Я, конечно давно не в тех годах, чтобы сутки напролет работать без вреда для своего здоровья, но в этой дискордовой больнице всем до этого было глубоко радужно. Есть работа, и она должна быть сделана. Именно поэтому я вечерами и, иногда, ночами возился с карточками, выписками анализов и прочей никому не нужной макулатурой.
Я потянулся, чувствуя, как задеревенела от долгого сидения спина, поправил очки на носу и принялся дальше выводить свои каракули, которые все равно никто не сможет прочесть, кроме меня, да и то не факт. Поскорее закончу, поскорее окажусь дома, где меня ждет дешевый сытный ужин на одного, растопленный камин и стакан бурбона, что позволит мне забыться беспокойным недолговечным сном, только для того, чтобы завтра я опять с неохотой плелся в этот ненавистный кабинет.
Иногда создается впечатление, что эта комната постепенно превращается в стенки моего гроба, и далеко не всегда перспектива там оказаться кажется мне плохой. Слишком я засиделся на этом месте, слишком много потерял, чтобы продолжать радоваться жизни. Но такому упрямому ослу, как я не дано все взять, и бросить. Не-е-ет, мне же больше всех надо. Надо, что бы в этой дискордовой больнице был порядок, надо, чтобы пациенты были здоровы и довольны. И все, что я могу делать, это заниматься писаниной.
А ведь раньше я практиковал. Когда-то я был гениальным врачом, спасал буквально неизлечимых больных, дарил жизнь совсем уж критическим пациентам. Меня звали волшебником медицины, и я гордился тем, что делаю. Что же со мной стало? Годы, годы не щадят никого. Задумавшись, я отложил в сторону перо и поднял глаза к потолку, такому же серо-белому, как и все в этой комнате. Даже сам я был грязно-белесого оттенка, видимо, такова моя судьба.
Внезапно я почувствовал жаркое, смердящее дыхание возле своего уха, а затем что-то ледяное и, несомненно, острое уперлось мне в шею.
— Не ожидал, мразь, — с довольными нотками прохрипел кто-то сзади, обдавая меня новой порцией вони. — Теперь-то ты никуда не денешься.
Нельзя сказать, что я сильно испугался. К смерти я был давно готов, и, прямо скажу, ждал ее с нетерпением. Но ведь если он вспорет мне горло, как грозится, весь мой сегодняшний труд будет загублен: кровь зальет документы и пиши пропало. А я терпеть не могу впустую проделанную работу!
— Послушайте, — начал я, чувствуя, как лезвие щекочет мое горло. — Мы могли бы…
— Заткнись! — рявкнул голос за спиной. — Заткнись и слушай, а еще лучше смотри.
С этими словами он развернул меня к стоящему рядом зеркалу. Обычно, глядя в него, я поправлял свой грязно-белый халат, однако сегодня там отразилось совсем иное. Злая, перекошенная морда, испещрённая шрамами ожогов, лишенная каких бы то ни было признаков шерсти, возвышалась у меня за спиной. Холодной сталью блестел скальпель у моего горла, удерживаемый столь же изуродованной конечностью. В этом существе с трудом угадывался пони. Открытое окно, попавшее в мое поле зрения, не оставляло никаких сомнений, откуда он взялся.
Увидев моё обескураженно отвращенное выражение, незваный гость мерзко захихикал-закашлял. Повреждение легких и гортани, несомненно, судя по хрипотце, голосовые связки тоже задеты. Он определенно побывал в пожаре, что очевидно по следам ожогов по всему телу. Я ничего не мог с собой поделать, разум привычно собирал анамнез с него как с пациента, что не было далеко от истины.
— Ну как, вспомнили меня, доктор? — ехидно поинтересовалась рожа, следя за моей реакцией. — Неужели не узнаете?
Нет, я не узнавал, и мне было глубоко все равно. Через мои копыта прошло слишком много пони, чтобы запоминать их всех. Обычно стоит изобразить вежливую улыбку и пару раз кивнуть, чтобы отвадить излишне добропамятных пациентов. В текущей ситуации это сделать будет проблемно. Да и Дискорд с ним, пускай режет. Как раз то, что нужно вдосталь пожившему на свете старику. Пусть молодняк берет на себя всю работу, я меня давно уже заждались на той стороне. Видимо, что-то отразилось в моих глазах, поскольку уродец начал злится.
— Ты даже не помнишь кто я. Ты, кто сделал меня таким! — зло прошипел он мне в ухо, сильнее прижимая скальпель к горлу. — Что ж, значит, мне придется напомнить. Тот день два года назад, пожар в закусочной. Обычный повар, запертый на кухне. Медленно сгорающий заживо. Если бы не вовремя подоспевшая помощь, я бы там умер. Если бы меня не доставил в ближайшую больницу, я бы умер. Если бы не вы, я бы умер. Вы и ваши чудотворные навыки спасли мне жизнь.
Гость злобно ухмыльнулся, словно вновь проживая те дни. Я тоже поднапряг уже немолодую память, вспоминая то, что уже давно забыто. Но стойкий, невыносимый запах горелой плоти сделал свое дело и меня осенило. Конечно, был такой случай, ожег девяноста процентов тела, повреждение гортани и легких, все так и было. Ему давали от силы пару дней, но я не хотел сдаваться. Слишком молод, слишком напоминал моего сына. Во что бы то ни стало, я хотел спасти хотя бы его жизнь. И я это сделал, Дискорд его побери!
Видимо, эти эмоции отразились на моем лице, потому что гость ухмыльнулся еще шире. Изуродованная кожа на его морде натянулась, как пергамент, норовя разорваться.
— Вспомнил, значит, — елейным голоском прохрипел он. — Значит теперь ты поймешь, что я хочу сказать. Я пришел, чтобы сказать спасибо.
Вот это меня на самом деле удивило. Он тут чтобы меня отблагодарить. Это вот такая благодарность? Да сношайся он яком с такими благодарностями!
— Спасибо, доктор, что не дал мне умереть, — продолжил мой бывший пациент, постепенно злясь все больше. — Спасибо за ночи, полные невыносимой боли, за отвращение и ненависть в глазах остальных пони, за отвернувшихся от меня родных и близких. Спасибо за это уродство, за то, каким я стал, за то, что уничтожили когда-то симпатичного жеребца и породили на свет меня – монстра. Спасибо за то, что открыли мне глаза на наш лицемерный мир, всех этих пони, строящих из себя твоих друзей лишь затем, чтобы бросить именно тогда, когда тебе нужна помощь. Я вижу, как они косятся, морщатся, с отвращением поджимают свои прелестные губки. Но ничего, это не надолго. Покончив с тобой, я займусь ими всеми. Один за одним я буду…
Что он будет с ними делать я так никогда и не узнал. Резко дернувшись назад, я со всей силы ударил затылком в перекошенную рожу, отбрасывая копыто со скальпелем в сторону. Кожа на его морде лопнула и начала сочиться кровью. Взгляд стал совсем безумным, а неестественная улыбка все ширилась. Покачиваясь из стороны в сторону, он угрожающе надвигался на меня. Нет, я ему так просто не дамся. Плевать на мою жизнь, но угрожать другим я не позволю. Клятву Гипонькрата еще никто не отменял.
Не давая изуродованному пони опомниться, бросился вперед и врезался в него, сбивая с ног. Бросился, это конечно сильно сказано, не в том я возрасте, чтобы быстро двигаться, но вот массы хватило как раз. мы оба повалились на пол и покатились кубарем. В какой-то момент он издал хриплый вскрик. Замерев на миг, я с кряхтением принялся подниматься с распластавшегося тела пони. Ощущение его изуродованной кожи было непередаваемо мерзким.
Бегло его оглядев, я заметил торчащую в боку поблескивающую рукоятку скальпеля. Видимо он сам в себя его воткнул, пока мы катались по полу. Рана не смертельная, но без посторонней помощи он не выживет. Решив, что стоит позвать дежурную сестру, с опаской взглянув на неподвижного жеребца, я покинул кабинет. Путь до поста, сбивчивые объяснения и путь обратно заняли меньше минуты. Открывая дверь, я догадывался, что там увижу, вернее чего там уже не будет.
Следы крови вели к распахнутому окну. Бросившись к нему и перегнувшись через край, я смог разглядеть едва заметное на траве неподвижное тело. Была ли это случайность или он намеренно прыгнул, я не могу сказать. Но то, что в такой его жизни, как и в смерти виноват я, не было сомнений.
Глубоко вдохнув свежий ночной воздух, я избавился от испачканного в крови ночного гостя халата, запер кабинет, привычно попрощался с смертельно перепуганной медсестрой и отправился домой. Сегодня мне понадобится двойная порция бурбона.
4. «Извилистый путь мысли» — может ли благодарность вылиться в негатив?
2. «Ты в плаще и дым сигареты…» — нуарный фанфик.
Оу йеа, нуар на экспромте! Первое, что меня интересовало перед прочтением — насколько автор справился с этой задачей — передать мрачную, грязную и липкую атмомферу. Не могу сказать, что эта попытка достойна похвалы — герой ругается, но это не всегда к месту, ему всё надоело и он ежедневно пьёт, но в его усталость не верится. Что до атмосферы, она есть, но очень быстро теряется за сюжетом. Нуарность ближе к финалу бледнеет, оставляя место обычному тяжёлому (мрачноватому) фанфику. Атмосферы хотелось бы больше.
Другой модификатор, напротив, реализован красиво. Спасённая жизнь — искалеченная жизнь, благодарность — негатив. Тут вопрос остался один — как у раненого повара хватило сил спрыгнуть из окна? А так — читал с интересом.
И в процессе чтения иногда спотыкался об опечатки.
«такому упрямому ослу, как я не дано все взять, и бросить» — запятая уползла, её место — после «как я». Или упростить — «упрямому ослу вроде меня не дано...»
Но это — редкие косяки, их можно пропустить. Всё же, я в эту историю поверил.
Спасибо за участие! :3
Мрачно, но проникновенно и впечатляюще)
Кажется, лучи солнца словно сами наполнились водой, полный месяц непрерывно льющейся с затянутого тучами неба, и теперь стекают вниз с покатой крыши и капают на грядки, где цветут водянистые азалии. Дальше, за тем заборчиком, доски которого сгнили почти до самого основания, на дорожке верещат жеребята-одногодки, которым каким-то неведомым образом удалось перекинуть свой мяч через трехметровый забор соседского особняка. Неясно, что они здесь делают, ведь футбольные ворота, который стояли тут, видимо, с самого рождения принцесс, давно сгнили и шторм сорвал их с их места и занес в местный пруд еще в феврале. Дальше, начинаясь у этого пруда и протекая через прорытую под дорогой канаву, бежит ручей. Это не такой маленький ручеек, по которому ранней весной можно прошлепать несколько шагов, а сапоги потом будут в грязи до самого голенища, но и не такой большой, чтобы летом в округе стоял вой ревущих жеребят, случайно забросивших туда свой мячик. Искрясь и переливаясь так сильно, что иной раз кажется, что вместо веток и камней на его дне лежат пиратские сокровищ, он перетекает через соседский участок, — где на него в самую первую очередь водит посмотреть своих гостей жеманный и старый пегас, хозяин того особняка,- течет мимо остановившейся на время дождей стройки громадного универмага и несет свои воды дальше, в пустые и наполненный солнцем луга, раскинувшиеся под слепяще-голубым, искрящимся небом.
А у меня раскалывается голова.
Я бы еще мог вынести всхлипывания жеребят, которых, видимо, все-таки научили, что громко кричать неприлично, мог бы перетерпеть лучи солнца, капающие прямо на грядки и пока что не заглядывающие в мое окно, мог бы перенести вид радостных азалий, голубого неба и шатающегося заборчика. Но слепящий глаза ручей для меня невыносим. Он точно смеется надо мной, глядит на меня во все свои сверкающие глазки, то и дело вспыхивающие на его поверхности, и кричит мне в ухо, что он-то знает, почему я сижу дома, почему у меня раскалывается голова и почему старый пегас, в это время обычно возящийся на своих грядках, даже и не думает показывать нос у ручья.
Это я знаю, что на самом деле сейчас он сидит в своей гостиной, хлещет сидр, строит грустную, ничего не выражающую физиономию, какая обычно бывает у мертвецов, и ждет, пока я не приду и не скажу спасибо. Но иначе моя мать, а вместе с ней и весь поселок, будет думать, что это я буду виноват в том, что корни его роз вылезут из рыхлой, пропитавшейся водой земли и засохнут, а не его дешевое самодовольство и высокомерие.
Это произошло ровно два дня назад, в его гараже-мастерской, где вечерами он вырезает из дерева фигурки грифонов. Не знаю, почему он так любил этих страшных, мнящих о себе невесть что пернатых, но любил он их до такой степени, что после обозревания мутного ручья он следом вел своих посетителей прямиком в гараж. Возможно, это было как-то связано с его работой — он был профессором истории, вел лекции по древней эре, когда, по его словам, не было ни войн, ни сражений, ни бюрократии, ни завышенных цен на семена роз. Это было, видите ли, из-за того, что грифоны, существа по определению прекрасные, находились тогда у власти и не гнались за неведомой роскошью, ради которой, как он считает, нынешние принцессы, тратят чуть ли не половину городской казны. Вот ведь сумасшедший старик — каждый знает, что до принцесс был Дискорд, а до Дискорда были какие-то дикие рыцари, которые только и занимались тем, что убивали друг друга из-за сверкающих медалей.
В тот день косоглазый почтальон, которого я видел только раза три за всю свою жизнь, перепутал номера домов и оставил под нашей дверью прямоугольный сверток, перевязанный красный подарочной лентой. В прилагавшейся записке было сказано, что нашего соседа поздравляет его мама, кобыла, которой по моим прикидкам было лет под сто, а то и больше. Я уже решил запрятаться со свертком в чулан и посмотреть на содержимое — ведь какая же разница, в самом деле — он и без того знает, что мама его любит, а в свертке наверняка картина, на которую бы смотрели какие-нибудь богатеи. Но меня, уже начавшего возиться со скрученными уголками упаковки, нашла мать, залезшая в чулан за банкой черничного варенья. Она потребовала рассказать, что все это значит, а потом, когда я признался, что решил только одним глазком обозреть духовную жизнь богатых профессоров, тут же разозлилась и немедленно велела отнести подарок получателю. Она всегда боялась богатых, кем бы они не были, всегда старалась угодить в первую очередь заходящим в наш дом гостям, а не своему сыну или хотя бы самой себе. За это я ее временами ненавидел.
Я отправился под дождь, а когда добежал до крыльца соседского особняка вдруг заметил, что все-таки успел надорвать один слой бумаги. Если он увидит меня, что-то лопочущего и стыдливо отводящего глаза, а потом заметит порванную бумагу, то, конечно же все поймет. Я не знал, как он на это отреагирует — я редко перекидывался с ним чем-нибудь большим, чем «доброе утро» — поэтому решил как-нибудь пропихнуть посылку в дом, не привлекая внимания его владельца.
Самым верным способом я посчитал затолкнуть сверток под неплотно закрытую поднимающуюся на ручном механизме дверь гаража. Я точно могу сказать, что такие двери — идеальный вариант для воров-домушников, желающих причаститься к миру элиты городской сферы образования и захватить с собой пару другую сувениров на память, поскольку как бы сильно ни налягать на рычаг, между последней створкой опустившейся двери и гранитом всегда остается пара незаметных с первого взгляда сантиметров, через которые можно просунуть фомку. Старый пегас либо был слишком глупый, либо был слишком хорошего мнения или о производителях гаражных дверей или о местных горожанах, поскольку щель в его гараже была такая, что я не только смог беспрепятственно протолкнуть туда сверток, но еще просунуть голову и оглядеть помещение.
Под потолком гаража горела навесная лампочка, из-за чего я поначалу испугался, что старик сейчас здесь работает и просто куда-то вышел. Но защелкнутый замок ржавой обрешеченной двери, разделявшей гараж и какое-то другое помещение дома, дал мне понять, что его тут нет — через вырезанный кусок двери можно было разглядеть закрытые засовы замка. Старик, вместо того чтобы купить новый, уже, наверное, раз десять переделывал старый, то вырезая, то ставя обратно.
По одной стороне комнаты тянулись полки, уставленные книгам, причем в таком количестве, прочесть которое мне показалось невозможным даже будь у меня в запасе две сотни лет. Толстенные пыльные тома стояли друг на друге до самого потолка и в три ряда тянулись от двери до противоположной стенки. Тут были и справочники, и энциклопедии, и стопки папок с исписанными листками, и книги на других языках, и много, очень много другого. В шкафчике моего дома стояло только две тонюсенькие книжонки — «Приключения Фара Фойера» и кого-то еще, про забавы жеребят из нищих семей. Они были такие нудные, такие слезливые, что я едва ли осилил половину первой. Я ненавидел эти «радости нищей жизни», эту атмосферу преклонения перед пони, которые были выше тебя по социальному рангу. Конечно, главные герои там творили много чего назло высшим кругам, но того, кем они оставались, это так и не меняло. До сих пор тошнит от этого. А потом учителя мне говорят, что я необразованный, потому что мало читаю. Попробовали бы для начала сами пожить пару лет в домике с разваливающимся забором, тошным, каждое утро слепящим глаза ручьем, и богатым особняком с грядками полными ярко-красных роз по соседству, пока книг у тебя всего две штуки, и даже те учат, что я обязан быть рад такому положению дел. Просто тошно.
На другой стороне гаража было мало интересного — только разорванные пальто и куртки, перемазанные черной грязью — поэтому я направился сразу к большому деревянному столу, приставленному к передней стене. Над ним висел небольшой стеклянный шкафчик, и все его полки были уставлены деревянными фигурками грифонов. Маленькие, большие, со сложенными крыльями, стоящие прямо или изогнувшись, они стояли там и почему-то были повернуты именно ко мне. Мне даже показалось, что на меня глядят даже те, которые спрятались дальше всех. Но больше меня потрясла фигурка, стоявшая на столе. Стеклянная, прозрачная как вода того несчастного ручья фигурка, на которой была выделана статная грифониха. Я сразу понял, что это именно грифониха — раскосые глаза, острый клюв, томный взгляд, хвост, изящно обвившийся вокруг тела — это была «она». Это странно, потому что грифонов я в своей жизни видел еще реже, чем того почтальона, но все эти черты придавали фигурке такую изящность, такое великолепие, что я сразу же влюбился в это невиданное существо. Не удержавшись, я схватил фигурку в копыта и принялся оглядывать, осматривать со всех сторон. Дышать стало трудно, сердце заколотилось. Я глядел в ее смеющиеся раскосые глаза, отворачивался, разглядывал крылья, очертания стеклянных перьев, крепкие когти, а когда снова решался посмотреть на лицо, ее глаза снова смеялись надо мной, и я снова отворачивался. Меня что-то захватило, что-то унесло, я больше не был в заваленном книгами и деревянными стружками гараже особняка, которого я ненавидел. Я был в другом месте, меня обуревали другие чувства, странные, чужие, прекрасные и страшные. Сердце колотилось как сумасшедшее, во рту пересохло, а глаза начало жечь от того, что я так долго не мигая глядел на красивую инопланетянку. Я даже не услышал, как скрипнули засовы замка, как зацокали копыта, переступая через порог. Очнулся я только тогда, когда над моим ухом кто-то заверещал: «Что такое?»
Старый пегас схватил меня за плечо. Наверное, увидь я за собой василиска, я бы не так сильно перепугался. Я закричал и ухватился за его копыто, стараясь вырваться, забыв, что до сих пор держу сокровище. Фигурка выскользнула из моих копыт, пролетела пару метров и шлепнулась на стопку книг. Книги, державшиеся друг на друге только на одном честном слове, зашатались; фигурка свалилась ниже, на следующую стопку, с нее еще ниже, теперь на кучу сложенных папок с чертежами. Старик с открытым ртом смотрел на нее, чуть ослабив хватку. Я вывернулся из-под его копыта и кинулся было к двери гаража, как вдруг вспомнил о том, где был и что чувствовал несколько секунд назад, и оглянулся. Фигурка покачнулась на самой вершине стопки, соскользнула вниз, в полете пару раз перевернулась вокруг себя и, наконец, упала на пол. Раздался звон. Крылья красавицы-грифонихи, на которые приземлилась фигурка, разбились на сотню маленьких стеклянных крошек, грудь треснула и голова с раскосыми глазами отлетела в сторону.
Мы вдвоем со стариком смотрели на осколки, оставшиеся от прекрасного ангела. Пегас очнулся первым; он в два счета подскочил ко мне, схватил за копыто и дернул так сильно, что у меня в глазах вспыхнули мириады светлячков, секунду спустя превратившиеся в глаза погибшего ангела, чуть ли не унесшего меня в обетованную землю. И перед тем, как, вопя от боли, грохнуться на пол, я почему-то подумал, что старик чувствовал то же самое.
***
Потом началось выяснение отношений. Поняв, что наедине с ним я не скажу ни слова, старик повел меня к моей матери — кажется, он знал, где живет каждый из нашего городка. Мать встретила нас таким взглядом, который описывался в той самой книжке про Фара Фойера — он значил, что наказание для меня еще нет, но когда оно найдется, то обычная в таких случаях уборка грядок мне покажется манной небесной. Она ведь даже не знала, что именно я натворил! Но увидев профессора тут же решила, что он прав. Кажется, реши он, что мне стоит прямо тут же отрубить голову, она немедля бросилась бы за гильотиной. Как же я ненавидел себя за то, что боялся мать. Как же ненавидел мать за то, что она боялась старого пегаса.
Старик, однако, сказал только, что благодарен нам за то, что мы решились свершить такое благое дело в такую плохую погоду. Мать недоверчиво на него посмотрела, но вспомнив, что богатые по определению умнее и справедливее всех остальных, сию же секунду разулыбалась и быстро поскакала на кухню, твердя, что просто обязана напоить такого важного гостя самым лучшим чаем. Отнекиваясь, профессор подождал, пока она скроется за дверью, а потом схватил меня за подбородок, притянул к своим глазам и просипел:
— Я ничего ей не скажу, но только если ты в тот же самый день, когда кончатся дожди, явишься ко мне домой и скажешь спасибо.
— Вот еще, — не подумав вставил я и тут же зажмурился. Пегас прищурил глаза.
— Явишься, — утвердительно прошептал он. — Иначе я расскажу не только ей, но и всему городу, и тебя уже будут обвинять в краже.
Может быть, я все-таки глупый маленький жеребенок, но даже в тот момент, когда он глядел в мои глаза и имел все основания, а самое главное — доказательства против меня, я решил, что он врет. Что он только хочет потешить свое высокомерие. Но тут что-то странное сверкнуло в уголке его глаз, такое, отчего выражение его лица вдруг поменялось. Я согласился. Я даже не знаю почему, ведь я точно помню, что мне было все равно, что случится с матерью или со мной. Но я согласился.
Пегас выпрямился, поджав губы, поглядел на меня, потом в ответ на щебетание мамы ответил, что ему нужно срочно доделать одно дело, распахнул дверь и вышел из дома.
И вот, когда я спустя два дня сижу здесь, у окна, с раскалывающейся от бессонных ночей головой, а глаза мне слепит нестерпимое сияние переливающегося и бегущего вперед ручейка, я понимаю, что сверкнуло в его глазу… но тут мысль, словно разбившийся ангел, раскалывается на тысячу несвязанных друг с другом идей и видений, и теперь я уже не помню, что это было. Я помню только, как он кричал, как выворачивал мне копыто, какой пижонской походкой ходил по своему участку, показывая гостям ручей и гараж. И я снова его ненавижу.
***
Крыльцо его дома большое и каменное. По краям крыши в корзинках висят розы, аромат которых повсюду. Голова моя болит так, что меня едва ли не выворачивает от этого запаха.
Я стучу в дверь. Никого не слышно. Ни голоса, ни цоканья копыт, ни взмахов крыльев. Я жду еще немного, потом прикладываюсь лбом к уже нагревшемуся от солнца железу и снова стучу. Проходит минута, прежде чем я различаю нетвердую, запинающуюся походку старого пегаса. Теперь от нее не осталось ни следа того пижонства, теперь он идет не как будто вытянутый по струнке командир королевских войск, а как мой отец, когда несколько лет назад ему сообщили, что из-за сломанного копыта он больше не сможет работать ни на одной стройке и что лучший для него вариант — уехать за город, найти там какую-нибудь ферму и устроиться носильщиком яблок. До того самого дня, когда его нашли в канаве, где он, перепив сидра, задохнулся от поднявшейся воды, он ходил точно так же.
Пегас открывает мне дверь. Лицо его осунулось, щеки впали. Он закрывает копытом свет и пытается разглядеть меня. Это ему наконец удается. Он несколько секунд смотрит на меня удивленным взглядом, затем прикрывает глаза и что-то бубнит. Я не слышу, что это. Крылья его мокрые, перья на них встопорщились. Кажется он только что был в душе.
Пегас тяжело вздыхает и на миг, на один только миг его лицо становится таким грустным, таким убитым, что я не хочу говорить ему спасибо так, как хотел несколько минут назад. Он кашляет, махает мне копытом и говорит:
— Иди домой, я ничего не скажу.
Он говорит это из последних сил, как говорят это те взрослые пони, которых увольняют и сыновья которых потом находят их стоящих на табуретке с обвязанной вокруг шеи веревкой. Голова очень болит. Я не знаю, что думать.
— Я хочу сказать вам спасибо, — говорю я. Он молчит, смотрит куда-то вниз, сквозь меня, потому разворачивается и медленно плетется обратно, забыв закрыть за собой дверь.
— За то, что вы не сказали мне, как меня ненавидите, — смелее начинаю я.
Он останавливается.
— За то, что ненавидите всех жеребят, — продолжаю я громче.
Солнце печет все сильнее, я уже еле стою на копытах.
— За то, что ходите своей веселой пижонской походкой и показываете всем «свой» ручей и «свой» гараж.
Гараж был действительно его, но мне, честно говоря, было все равно. Я почти кричал.
Он снова вздохнул, в его горле что-то засвистело. Пегас пошел вперед, что-то жалобно бубня себе под нос.
— Спасибо вам! Спасибо за то, что нас ненавидите! И спасибо за ту фигурку!
Старик пропал за дверью.
Выкрикивая последнюю фразу я тянусь вперед, в прихожую его дома. Она слишком маленькая, с обшарпанными стенами и грязными разводами на полу. Слева от двери стоит столик, на котором лежит целая куча бумажек с длинными числами. Рядом с каждым числом приписано слово «бит». Повсюду валяются разломанные фигурки и деревянная стружка.
Подняв голову, я замечаю картину, висящую на единственном гвозде. На ней молодой улыбающийся пегас и статная грифониха с раскосыми глазами. В глазах у меня все темнеет, я еле успеваю ухватиться за дверной косяк, потом выпрямляюсь, усиленно моргаю и ухожу прочь.
Шатаясь я прохожу по пожухлой траве, по разрытой ливнем и согретой солнцем земле, огибаю грядки, на которых лежат попадавшие степли красных роз. Уже подходя к калитке, я замечаю белый мячик, лежащий в двух метрах от забора. До моих ушей долетает шепот жеребят-одногодок, собравшихся у калитки.
Я несколько секунд смотрю на мяч, потом перевожу взгляд на до сих пор раскрытую дверь. В моей голове проскакивает та картина — молодой, подтянутый пегас рядом с красавицей грифонихой. И тут же — старик-профессор, который днем рассказывает свои лекции о прошлом, а вечером держит в копытах стеклянную статуэтку прекрасной инопланетянки, сидя рядом с кучей бумажек с длинными числами, рядом с которыми написано слово «бит».
И я, который кричит на них двоих и у которого так раскалывается голова.
Я медленно нагибаюсь, сгребаю копытами мячик, подхожу к калитке и открываю ее. Собравшиеся там жеребята тут же разбегаются во все стороны, но один из них, оглянувшись и заметив в моих копытах мяч, останавливается и недоверчиво смотрит.
— Ты там живешь? — спрашивает меня.
Я качаю головой и кидаю ему мяч. Мяч, не долетев, шлепается в лужу.
По яркому синему небу плывут редкие белые облака. Теперь пегасы из погодной команды не будут собирать дождей еще месяц, пока не кончится купальный сезон. Я поворачиваю за угол и шатаясь иду вперед, не заметив, что уже пропустил калитку своего дома. Когда до меня доходит, я поворачиваюсь назад. И мои глаза тут же слепит яркое сияние ручья, вытекавшего из пруда рядом с нашим домом, бегущего мимо соседского особняка со старым пегасом-хозяином, который еле сдержал слезы два дня назад и который теперь, скорее всего, сдержит их до самой своей смерти, пробегает мимо неоконченной стройки громадного универмага, где такая высокая текучка кадров и где никому не нужен работяга со сломанным копытом, и устремляется вперед, в пустые и залитые солнцем луга, не видя перед собой ни смерти, ни ненависти, не видя перед собой ничего кроме синего ясного неба, которому подмигивает каждый из то и дело появляющихся на его поверхности сияющих глазок, словно говорящих ему спасибо за такую прекрасную жизнь.
С раскалывающейся головой и разбитым сердцем я падаю на дорогу и слезы, горячие слезы, раскаленные солнцем, текут из моих глаз.
От автора:
Рассказ написан за 5 часов.
Что-то неуловимо тяжёлое и грузящее есть в этом рассказе. Может, настроение героя, переданное через его речь. Может, сам сюжет, в котором с первого прочтения не улавливается «мораль сей басни».
Да, фанфик непрост. В нём переплелось много сюжетных линий, много жизней, много идей. И из всего этого сложного, взаимосвязанного многообразия никак не находится сумма, некая общая мысль. Хорошо ли это? Думаю, это отлично. Автор смог не просто вложить свои мысли в текст, он создал живой сюжет, живых героев со всеми их противоречиями, несогласованностями и загадками.
А вот с живым текстом всё не так радужно. На мой взгляд, он сильно перегружен и оттого читается очень тяжело. Обилие сложных конструкций хоть и добавляет грузной, тягучей атмосферы, но ничуть не помогает понимать текст, особенно в пейзажных абзацах.
Плохо ли это? Лишь отчасти. Как и многое в этом фике — могло бы «не сыграть», но у автора — сыграло. Талант? Опыт? Кто ж знает. Главное — что удовольствие от прочтения я получил. И могу рекомендовать этот фанфик другим — он достоин пристального внимания.
Спасибо за участие! :3
Мануэль.
Te recuerdo Amanda
la calle mojada
corriendo a la fabrica donde trabajaba Manuel
La sonrisa ancha, la lluvia en el pelo,
no importaba nada
ibas a encontrarte con el,
con el, con el, con el, con el
© Víctor Lidio Jara Martínez
Удивительная, сказочная и трагичная история о любви двух пони, могла произойти в любом месте Эквестрии. Но лучше места чем – Кристальная империя, пожалуй, и не придумать, где она и произошла.
Кристаллхуфф — маленький рабочий поселок кристальных пони мастеров горного дела, с их мастерством возводить туннели могли сравнится разве что – шахтеры Алмазные псы. Жизнь в маленьком поселке у подножия суровых кристальных гор была тихой и не торопливой. Отдельный маленький мирок. Дружба и выручка проявляются ярче, в суровых условиях, где выжить одному не представляется возможным. В поселке никогда и никто не проходил мимо чужой беды и горя. Да и не могло быть чужого горя в поселке, где каждый пони знал другого, и они дружили семьями точно также как их пра-пра-прадеды. Так было и так будет всегда.
Но среди суровой, казалось бы, холодной и колючей природы и здесь у пони были свои маленькие радости и праздники. Пони любили смотреть на кристальные горы, особенно когда солнце опускалось за горизонт в прощальных лучах заката – серебристые вершины кристальных гор вспыхивали невообразимым ярким сиянием всех возможных цветов. Цвета играли и переливались, озаряя красками поселок, играли своим радужным светом в газах зрителей. Этот спектакль света продолжался несколько мгновений, перед наступлением темноты, когда ночь меняет день. И тем сильнее была игра света на контрасте между сетом и тьмой.
Жизнью в поселке была – горная фабрика, где добывали кристаллы, самые прочные в Эквестрии. Фабрика задавала ритм жизни в поселке, своим громким и протяжным гудком извещая о начале рабочей смены – созывая всех на работу, об окончании перерыва на обед –давая сигнал выхода на вторую смену, о завершении рабочего дня – отпуская пони домой к своим семьям. Со временем живя в поселке можно было обходится без часов влившись в этот ритм.
Все жеребцы в основном работали на фабрике, а их вторые половинки как правило работали в социальной сфере поселка – школа, парикмахерская, магазины, столовая и кафе, небольшой магазин одежды, лавка с инструментами вот все что можно было встретить в небольшом поселке на краю Кристальной империи.
Жеребцы уходили на работу раньше и когда фабрика своим призывным гудком будила подрастающих жеребят – не прозрачно намекая им, что наступил новый день, и пора вставать браться за домашнюю работу, помогать маме, идти в школу В этот момент их отцы уже облачившись в каски и прочее оборудование уже спускались под землю.
Работали они бригадами, посменно. Дети в этом поселке взрослели рано. Они умели и знали многое из того, что не пригодилось бы обычному пони в Эквестрии. С детства они изучали камни, и учились «Магии горного дела». Камни были любимыми игрушками в поселке. А вечером, когда гудок фабрики возвещал о завершении рабочего дня жеребята, радовались, что мама уже вернулась домой и принялась готовить ужин, а папа вот-вот должен прийти с работы и рассказать интересные истории о рабочем дне и камнях.
Сам поселок представлял собой подкову у подножья горы, в основании подковы была фабрика. Домов в поселке было немного, но все они были цветные, украшенные различными цветными камнями, не было ни одного одинакового дома. Не смотря на суровость условий, и тяжелую работу каждый пони старался украсить свой дом проявляя свою индивидуальность в творчестве.
В цветном доме с остроконечной крышей, и жили два самых обычных пони. Вот их история.
Ее звали Аманда, это была кобылка светло желтого цвета – цвета песка с белой гривой и голубыми глазами, кьютимаркой ее была открытая книга и кристальное сердце. Пони была первой красавицей поселка, грациозна и стройка как вершина хрустальной горы. Своей легкой как весенний ветерок походкой она могла любой ненастный день сделать чуточку светлей. Многие жеребцы поселка с грустью и завистью оборачивали головы и смотрели ей в след. Аманда работал учительницей в школе, была всегда мила и приветлива, дружелюбна. Она всегда относилась с интересом к своей работе, беседуя с учениками на равных. Ученики любили в ней – пони-наставника – дарящую им свет знаний.
Жеребцы понапрасну сворачивали свои шеи… Сердце прекрасной Аманды уже было занято, у нее уже давно был особенный пони, ответивший ей взаимностью. У них был удивительный роман, полный трогательных, нежных светлых чувств – искренний и чистый как горный ручей, яркий как роса на утреннем цветке в лучах солнца.
Ее избранником был сильный, полотно сложенный жеребец, с карими глазами, с белой гривой и шерсткой цвета голубого неба в солнечный день, на кьютимарке его красовалась шахтерская каска, с фонариком. Звали его Мануэль. Он работал на фабрике — горным инженером, старшим в своей бригаде, оценивал найденную породу. Под его казалось, бы грубой внешностью скрывалась чуткая и ранимая душа поэта — в свободное время он писал стихи, так часто бывает, внешность бывает обманчивой.
Когда они первый раз признались друг другу в чувствах и начали встречаться их душевный порыв видеть и быть друг с другом был на столько силен, что Аманда на большой школьной перемене, бегала на фабрику, где в это время был обеденный перерыв и ее Мануэль ждал ее у проходной фабрики. И они вместе шли к истоку ручья разделить друг с другом совой скромный обед – на зеленой травке у искрящейся чистой воды. Они встречались в любую погоду Аманда приходила к воротам фабрики в дождь и снег, в непогоду они сидели под навесом уличного кафе около фабрики и смотрели друг друга в глаза.
Однажды был дождливый день, Мануэль вышел со смены пораньше и стоял уже у проходной, смотря в даль. Шел дождь, он увидел ее как будто в первый раз. Аманда бежала как маленькое солнце озаряя серую улицу поселка, как будто для нее светило солнце и дождя не существовало. Ее счастливая, улыбка, пожалуй, была ярче солнца в этот день. Она дарила ее всему поселку и в особенности ему… Своему любимому и единственному. Дождинки серебристыми капельками лежали на ее, еще не успевшей намокнуть, гриве.
— Он удивился, неужели я не замечал этого раньше, как грациозна моя Аманда, — только она способна дарить свет и тепло в хмурый день. Аманда летела легкой иноходью по лужам, казалось не касаясь земли, как пегас по облакам, отражавшимся в лужах.
После этой встречи Мануэль решил сделать ей предложение своего копыта и сердца.
Когда они попрощались в этот день он долго стоял и смотрел ей в след. Пока гудок сирены не вырвал его из любовного оцепенения.
— Ну, ты, идешь? А то смена начнется без нас. – спросил его проходящий мимо, Санчез, пони из его бригады.
— Да… уже иду. – рассеяно ответил Мануэль.
Он пошел через проходную вместе с Санчесом.
Они переоделись и стали спускаться в штрек шахты на вторую смену.
В лифте как обычно пони перекидывались последними новостями, так как дальше будет работа, при которой надо быть внимательными и осторожными и будет не до разговоров о повседневной жизни.
— Ты, Мануэль все сохнешь по своей Аманде, опять сегодня как сонный. – толкнул его в бок Санчез, с легкой ухмылкой.
— Я решил сделать ей предложение, – серьезно ответил Мануэль, не заметив его смешок.
— Давно пора, вы встречаетесь уже почти два года, — с воодушевлением поддержал разговор Хуан.
— Пригласишь на свадьбу? – поинтересовался, Хуан.
— Ребята, вы будете первыми, кто получит приглашения, мы же друзья со школы, — ответил Мануэль.
В конце рабочей смены друзья поднимались обратно на поверхность:
— Ну? У кого какие планы на выходные? - спросил улыбающийся Санчез.
— Как обычно – дома с семьей детьми, ответил Хуан, — жена будет готовить любимое овсяное печенье… — Мануэль ты придешь?
— Я не могу тебе обещать, Хуан, мы собирались с Амандой к дереву желаний, — ответил Мануэль.
— Так так, кажется у нас еще одни холостяком станет меньше? Собираешься сделать ей предложения?
— Собираюсь. У дерева желаний – самое место.
Субботним днем, на берегу ручья у кристальной ивы, названой деревом желаний местными пони, потому, что там часто встречались влюбленные парочки объясняясь в любви, встретились Аманда и Мануэль.
— Аманда, вчера я понял, что ты являешься солнцем в моей жизни. Без этого солнца моя жизнь завянет как цветок в темном лесу. Я написал для тебя стихотворение, я хочу, чтобы ты знала – я люблю тебя.
Мануэль, сель на траву напротив Аманды, так чтобы их глаза встретились и начал читать свой стих:
Я вижу тебя, Аманда:
в глазах твоих юный хмель,
ты бежишь под дождем к заводу,
где работает Мануэль.
В твоих волосах дождинки,
улыбка — само торжество,
ты никого не видишь,
сейчас ты увидишь его,
Пять минут перерыва,
как быстро они бегут,
но жизнь похожа
на вечность
и в пять недолгих минут.
Снова поет сирена,
окончился перерыв,
ты идешь,
улыбкою нежной
улицы озарив.
Окончив, читать он протянул ей свое копыто, и сказал, сделав паузу:
— Аманда, я отдаю тебе свое копыто и сердце, ты согласна стать моей женой? Я люблю тебя, Аманда, позволь мне просыпаться с тобой и встречать каждое утро…
Аманда, улыбнулась, в ее глазах засветились не то, слезы радости, не то огоньки счастья – она ответила, прижав его копыто к своей груди:
— Мануэль, чувствуешь, как бьётся мое сердце – это сердце любит тебя и будет любить пока оно бъется. Я согласна быть твоей женой! Я люблю тебя, Мануэль.
Мануэль и Аманда под сенью дерева желаний, под аккомпанемент ветра, играющего в ветвях дерева любовную мелодию для двоих слились в страстном поцелуе.
Спустя два года, после того, как два пони дали друг другу клятву любить вечно…
Мануэль и Аманда были счастливы, их чудесные и нежные отношения не угасли после их свадьбы. Казалось время не властно над этими двумя… Краски и чувства не поблекли в их отношениях. В их доме всегда был уют и покой. Они просыпались рядом друг с другом каждое утро. Даже фотографии с их свадьбы висевшие в рамках на стене всегда были бережно протерты от пыли. Рядом с фотографиями в рамочке висел написанный и подаренный Мануэлем Аманде стих в день, когда они решили пожениться.
Но кое-что изменилось с этого времени, Аманда готовилась стать матерью. Это ее нисколько не испортило. Она была все также мила и приветлива, а полнота наделила ее фигуру особой теплотой и нежностью подчеркну ее красоту еще сильнее. Глядя на нее Мануэль восхищался ей, когда он узнал, что он станет отцом, он стал беречь ее еще больше, помогать ей с любыми делами, когда Аманда пыталась поднять, что-то тяжелее пера или тетрадки с книжкой. Он также ходил на работу работая все там же.
Однажды утром, Мануэль, как обычно после совместного завтрака ушел на работу. Но у Аманды почему-то было неспокойно на душе, она переживала за мужа, и они долго прощались в дверях, на прощание она почти крикнула ему в догонку
— Береги себя, Мануэль – мне не спокойно на душе.
— Хорошо, дорогая… — на бегу бросил ей то в ответ.
В этот злополучный день, в штреке, что-то пошло не так, хотя Мануэль, Хуан и Санчез были опытными в своем деле – произошел несчастный случай обвал кристальной породы. Мануэль в этот момент был занят исследованием нового пласта, и не заметил, как порода, свисавшая с потолка начала медленно с треском проседать и сползать в низ. А потом шум и треск ломающегося и падающего камня заглушил голоса его товарищей.
Санчез очнулся первым, лежавшим в пыли на рядом с кучей обвалившейся породы. Неподалеку от него лежал без сознания Хуан.
Санчез подошел к нему и начал трясти его, пытаясь привести в чувство – «Хуан очнись! Похоже Мануэля завалило.»
-Что-о? Что тут произошло? – приходя в сознание простонал Хуан.
— Мануэля завалило, он остался под завалом породы! Нам надо вытащить его оттуда! – быстро и решительно сказал Санчез.
Хуан шатаясь поднялся на ноги, — «нам надо вызвать аварийную бригаду!»
Я уже это сделал, они будут через 3 минуты… Пошли убирать породу, тут счет идет возможно на минуты…
Оба пони принялись оттаскивать породу в боковой коридор пытаясь добраться до товарища.
Мануэля не было слышно за толщей породы. Но он оставался жив и в сознании, хотя заднюю ногу ему придавил массивный осколок породы, ногу ниже колена он не чувствовал. Была еще одна проблема – в не большом пространстве, в котором он оказался было мало кислорода, чтобы поддерживать в нем жизнь достаточно долго… Он примерно оценил свои шансы и понял, что скорее-всего, даже если его успеют раскопать, он попросту задохнется. Он старался дышать реже, не тратя драгоценный кислород… Но дышать все-равно было надо.
Когда он понял, что скорее всего не выберется из этой ловушки он улыбнулся, взял в руки самый твердый кристалл, и начал писать на гладкой кристальной стене последнее письмо (писать на ощупь в темноте было трудно, буквы шли в разброс, но места для послания было доаточно):
Аманда, ты мое солнце, и даже здесь в темноте – ты светишь мне. Спасибо тебе Аманда, за то, что ты согрела меня своим светом… Прости, что я не уцелел… Я всегда буду любить тебя, до последнего вдоха, до последнего удара моего сердца.
Я вижу тебя, Аманда:
в глазах твоих юный хмель,
ты бежишь под дождем к заводу,
где работает Мануэль.
В твоих волосах дождинки,
улыбка — само торжество…
(последние две строчки были корявы, видно, что они удавались с большим трудом).
Когда бригада спасателей разобрала завал, они обнаружили Мануэля, лежащего на груде обломков, рядом валялся кристалл – которым он как мелом выводил на стене свое послание любимой….
На лице Мануэля, как напоминание о вечной любви, застыла последняя улыбка счастливого пони…
От Автора: Я не смог нарисовать в своем воображении сцену, когда эту новость сообщать его Аманде, поэтому оставим это на фантазию читателя… Времени мало, и качество рассказа должно быть низким – я не успел сделать вычитку, рассказ написан за 1 час. по факту с 22-00 по 23-00.
Для этого рассказа я черпал вдохновение от замечательного чилийского певца Виктора Хара – зверски убитого в 1973 году. А песня- «Te Recuerdo Amanda» именно стихи из этой песни были использованы в рассказе (перевод Павла Глушко).
Этим рассказом я хотел бы сказать — ¡Los muchas gracias!:
— ¡Los muchas gracias! – всем, кто пишет мне рецензии.
— ¡Los muchas gracias! — всем, кто просто читает эти записи…
— ¡Los muchas gracias! – человеку, познакомившему меня с творчеством – Виктора Хары.
— ¡Los muchas gracias — Víctor Lidio Jara Martínez! — за творчество.
Если кому-то рассказ покажется плохим и грустным прошу прощения. Будь возможно больше времени я бы придумал, что-то получше. А так это 100% экспромт.
Бывают случаи, когда ради идеи, сюжета или героев можно простить рассказу любые недочёты и ляпы. Бывают истории, в которые можно влюбиться и не найти в себе сил на критику. Сейчас — совсем иной случай.
С первых строк можно заметить опечатки, оставленные второпях, грамматические и стилистические ошибки. Автор, ты уже знаешь, в чём облажался — так что мешало вычитать рассказ? Как правило, время на редактуру не учитывается в лимитах, можно час писать и сколько угодно вычитывать.
Этот фанфик конечно же будет грустным, ведь по сути его главный герой умирает. Но этой грусти в рассказе не чувствуется — настолько автор сухо описывает события. Он словно ведёт хронику — «родился, жил, умер». И вводная часть о городе только добавляет такого ощущения, хотя в ином случае она бы стала выигрышно смотреться.
Основным источником этой сухости является сам язык — автор всё описывает в прошедшем времени, да ещё и просто перечисляет факты. Стоял город, в нём у жителей такая-то жизнь, они любовались горами. А читателю горами любоваться не хочется, потому что он о них ничего не знает! Вот тут кроется загвоздка — из-за описания фактов «со стороны» читатель не будет сопереживать, не сможет погрузиться в текст. Кристальные горы, чьи вершины на закате переливаются, будто бриллианты, всеми цветами радуги и озаряют своим сиянием плодородные предгорья, никогда не оживут в читательском разуме, если их не описать живо. Будто сам видишь их наяву.
С героями — ровно та же тема. Они не раскрыты, не показаны. О них автор сказал пару строк и начал действие. Да, есть немного диалогов, в них зачатки характеров есть. Но их можно и нужно развить. Тогда заваленный в шахте Мануэль будет вызывать водопады слёз, а одно упоминание Аманды будет отдаваться теплом в груди. Больше деталей, автор, больше жизни в тексте нужно. Тогда можно будет полюбить рассказ и простить ему многие косяки. А пока — приходится критиковать.
Так или иначе, спасибо за участие! :3
Мне тут есть над чем подумать.
Спасибо за критику. (по чести сказать, я и отправлял этот рассказ без особых надежд, чтобы понять — возможно ли мне за столь сжатые сроки воплотить что-то, как видно пока рано думать о таком...).
Не относящееся к делу...Мне в первые нечего добавить или возразить. Отвечаю — согласен со всем. И от осознания этого мне немного грустно.
В тоже время понятно, что, приложив много, уже понятно — надо будет много времени и сил, можно оживить язык написания.
Но пробовать стоило… Иначе опыт не обрести.
В этот раз все именно так, как и должно быть сказано.
Выдержано и по факту. Смягчающих обстоятельство, пожалуй, для себя не вижу.
Перефразирую фразу Флатершай — «Плохо — значит плохо».
Будем работать над сказанным.
Понял, что этот рассказ не удался — это почувствовал уже в конце, когда отправлял… Предыдущий рассказ звенел внутри меня как натянутая струна… А в этом рассказе вышел сумбур и все свалено в кучу – не удалось раскрыть переживаний героев, да я и сам прочитав еще раз себе не верю…
И лучше бы не отправлял — не люблю, когда работа плохо сделана. А тут вышло именно так — плохо. Потому, что отправлял уже даже не вычитывая, закончив писать в 23-30 пробежался глазами и послал. Собственно, предыдущие рассказы минимум 5 часов писались и были прямо скажем далеки от права называться «литературным рассказом», а тут я попытался выплеснуть идею за 1 час (не воспринимайте это как попытку оправдаться, скорее констатация фактов в прошедшем времени «у меня получается это...»). Рецензия еще раз дала мне понять — работать, работать и работать. Поэтому рассказу мне все понятно.
Идея оказалась лучше, чем исполнитель — увы. Я не смог раскрыть тех чувств что были у меня внутри.
Итоговая оценка — «неудовлетворительно».
Всем посетителям этой темы я не рекомендую свой рассказ к прочтению… Не читайте… серо и мрачно...
Но я честно хотел этим рассказом сказать спасибо…
И сказал — как мог…
Еще раз говорю с рецензентом согласен…
Только я не смог дать этому порыву достойное воплощение. Да и не люблю я сериалы, и стереотипы из них тоже.
Пеня у него красивая, а если ее еще и перевести правильно вообще грустно — но я это не передал… Не смог.
Душа в этот раз оказалась отдельно, а рассказ отдельно.
А рассказ действительно не доработан, в виду не способности автора что-либо сделать…
Пегас бежит по улицам Нижнего города. Его бока вздымаются и опадают в такт прыжкам. Крылья здесь, внизу, совершенно бесполезны: многочисленные балки, навесы и перекрытия давно скрыли от глаз прохожих верхние этажи домов и само небо, если оно вообще когда-либо было видно из глубин кварталов. Немногочисленные фонари и изредка мерцающие галогенные лампы бросают неровные отблески на бегущую фигуру. Преследователей не видно, но пегас чувствует пристальные взгляды на своей спине и продолжает бежать. Лестничные пролеты сменяются небольшими площадками и балконами, нависающими улицами внизу. Оборванцы в лохмотьях и нищие, просящие милостыню, одинаково изучающе провожают бешено стучащую копытами фигуру — такие вещи привычны здесь, на самом дне так называемого цивилизованного общества. Бежит ли от наказания матерый преступник или невинная жертва спасается от неминуемой гибели — не имеет совершенно никакого значения. Имеет значение лишь награда за голову. Вот маленькая единорожка с глазными имплантами провожает взглядом летящий силуэт, легким движением век сохраняет изображение и и пересылает его некоему единорогу. Единорог почти минуту смотрит на смазанную картинку на экране монитора, сплевывает в сердцах, накидывает на плечи мятый плащ, отточенными годами практики жестом проверяет револьвер в кобуре и выходит за дверь полицейского управления Верхнего Города.
Пегасу кажется, что прошла уже целая вечность с того момента, как он увидел черное жерло автоматического “кольта” перед своим лицом. Его легкие горят огнем преисподней, копыта отбиваются болью на каждый шаг, а сердце стучит как паровой молот. В его беге нет цели, но есть источник — прочь, прочь, прочь. И зачем он только в это все ввязался… Мгновение жалости к себе обходятся пегасу дороже некуда — его переднее копыто проскальзывает по мокрому железобетону мостовой, и ставшее невесомым крылатое тело влетает в стену проулка. Сознание практически покидает пегаса, и лишь краем глаза он успевает заметить огромную мускулистую фигуру, летящую к нему на всех парах. Воспоминания накатывают волнами, и они захлестывают пегаса целиком, вытесняя все печали и тревоги настоящего.
— Лайнбрейкер! Лайнбрейкер, ты куда подевался? А ну вылазь, паршивец ты этакий! — это зовет его мать. Откликнуться значит получить очередную зуботычину сначала от матери, а затем от отчима. Пегас продолжает лежать в крошечной нише между двумя строениями, укрытый ржавым листом металла. Наконец матери надоедает его искать и она разражается потоком нецензурной брани, направленной на него, Лайнбрейкера, и его ныне покойного отца. Когда мать уходит в подъезд, пегас ловко выбирается из своего укрытия и короткими перебежками направляется вверх по лестничным пролетам и галереям к неприглядной хижине, сиротливо примкнувшей к опоре монорельса. В Нижнем Городе всегда нужно быть настороже — никогда не знаешь, откуда появится опасность. Когда-то Нижний Город был вполне респектабельной частью Кантерлотской Агломерации, но десятилетия упадка опустили это место в буквальном смысле на дно — где-то там, далеко-далеко, к небу возносятся башни штаб-квартир могущественных дзайбатсу и зубчатые кварталы Верхнего Города, место жизни элиты, не обращающей внимания на страдания недопони внизу. Наконец цель опасного путешествия достигнута — пегас осторожно стучится в дверь утлой лачуги. Служащий дверью огромный лист формованного углепластика отодвигается совсем чуть-чуть — но маленькой фигурке этого достаточно. Изнутри лачуга кажется чуть ли не втрое больше, чем снаружи. Полки с невообразимым множеством волшебных вещей застилают стены: тут и таинственные травы, способные излечить все до единой болезни, и кибернетические импланты, способные дать тебе все, чего не хватает хлипкому телу, дополнительные ячейки памяти и нейрошунты самых разнообразных форм и размеров также вальяжно возлежат на полках. Но главное здесь — совсем не то, что на полках. У небольшого костерка в углу комнаты сидит сгорбленная фигура пони. Она завернута в невообразимое количество ткани, и лишь ехидный нос да рог, слегка прикрытый прядью седых волос торчат из под обмоток. Когда фигура оборачивается к пегасу, становится видно, что кибернетические глаза пони отключены, но невидящий взгляд загадочной фигуры притягивает взгляд. Если у фигуры и было имя, когда-то, он стерлось в памяти пони. Все зовут её Ведьмой.
— Здравствуй, Лайнбрейкер, — она всегда узнает его безо всяких приветствий, — садись к моему костру.
— Спасибо, милостивая госпожа, — пегас тщательно сдерживает дрожь.
— О, такой милый молодой человек! Удалось ли тебе достать то, о чем я рассказывала тебе? — Голос фигуры полон участия и заинтересованности.
— Да, госпожа, — пегас достает очередной модуль памяти из переметной сумы на спине и отдает его Ведьме.
— Прекрасно, просто прекрасно, мой юный друг. Это очень хорошая книга, и она сильно поможет в моей работе. — Ведьма телекинезом присоединяет модуль к заушному нейрошунту, её невидящие глаза озаряются отблесками информации с экрана терминала, стоящего у стены.
— Скажи, пегас, чего ты боишься здесь, в моей обители, — линзы киберглаз старой кобылы смотрят на крохотную фигуру осуждающе.
— Я страшусь того, что готовит мне завтрашний день. Я страшусь того, что ещё вы можете попросить меня сделать для Вас.
— Я не могу заставить тебя делать то, что ты делаешь для меня, Лайнбрейкер. Я могу лишь сказать тебе “спасибо”. От себя, и всех пони, кому ты помогаешь.
— Я могу узнать, зачем Вам все эти книги?
— Они — прошлое пони. И их будущее. И большая часть настоящего. Живущие в небесных башнях властелины мира имеют глаза, но не видят. Я же незряча, но вижу истинный путь пони. Путь, который приведет нас к величию и торжеству справедливости. Ты продолжишь помогать мне, маленький пегас?
— Д-да, я сделаю для вас все необходимое, моя госпожа- пегас запинается, его бьет мелкая дрожь. Чудовищный кибермастиф, стоящий со скрещенными передними лапами у двери хижины, ухмыляется титан-ванадиевой улыбкой и согласно кивает.
И пегас получает следующее задание. И следующее. Он узнает, что множество пони приходит к Ведьме, и она проповедует среди них простые истины, понятные даже жеребятам. Постепенно, год за годом, пегас взрослеет, а маленький ручеек паломников к Ведьме разрастается в бурный поток. Теперь её называют Старейшиной, Лидером Равных. Множество разных пони приходят к ней, и будучи просвещены, принимают её веру, и остаются жить рядом с хижиной. Вскоре все окрестные уровни Старого Города заселены последователями Старейшины, и образуют укрепленную Сферу, в которую заказан путь бандитам и проходимцам. Лишь немногие жители Сферы покидают её. Пегас один из них. И вот, последнее задание Старейшины приводит его прямо к черному жерлу автоматического “кольта”. И к забвению.
Когда пегас приходит в себя, его тело лежит на таком знакомом земляном полу хижины. Над его головой недовольно ворчит кибермастиф. Ведьма, уже присоединившая к себе и терминалу обработки блок усиленной памяти из сумки пегаса, довольно улыбается и непроизвольно шевелит губами.
- Как ты себя чувствуешь, Лайнбрейкер? — участливо спрашивает Старейшина, — мы беспоколились за тебя. Ты наделал много шума в этот раз.
- П-п-ростите меня, госпожа…
- Ничего, ничего. Лежи спокойно. Я предвидела, что рано или поздно меня смогут найти. Осталось узнать, кому я понадобилась.
Словно в ответ на невидимый призыв, с улицы раздается хриплый, прокуренный голос:
- Выходи. Выходи, ведьма.
Закутанная в лохмотья фигура Ведьмы застывает оцепенении. Она сдавленно шепчет: “Нет, это невозможно!”. Фигура ведьмы впервые за все время, что её знает Лайнбрейкер, распрямляется в полный рост. Огромная фигура заполняет пространство хижины. Кибермастиф склоняется в поясном поклоне, и, следуя легкому царственному наклону головы Старейшины, полностью сдвигает дверь. Ведьма проходит мимо оторопевшего пегаса, и на него лавиной падает осознание того, кем была была странная фигура все эти годы. Пегас неслышной тень выходит из хижины вслед за ней.
Сцена для финального представления выверена идеально: чуть помаргивает лампочкой единственный фонарь над дверью хижины, громадная фигура в плаще в десятке метров от входа едва освещена тлеющим огнем сигареты. Ведьма останавливается прямо напротив входа в хижину и пристально смотрит прямо в невидимые глаза своего противника. Некоторое время тишину нарушает лишь легкие щелчки фонаря. Наконец, огромный пони сплевывает сигарете на землю и задает свой главный вопрос:
- Скажи, зачем ты все это делала, сестра?
- Я должна была донести свет утерянного знания до всех пони, как это пыталась сделать моя предшественница.
- У тебя было все, что можно было пожелать, сестра — власть, признание, уважение, любовь близких. И все это ты променяла на горсть запрещенной магии?
- Я дала пони то, что должна была — надежду на равенство и братство, надежду на лучший мир для всех нас.
- Ты прекрасно знаешь, к чему это привело Старлайт. Культ Равенства — не более, чем враждебная идеология, отвергнутая Сестрами. Но чрезвычайно опасная и экстремистская. Все, исповедующие её объявлены вне закона. Старлайт Глиммер пошла на смерть ради этих идей. На что готова пойти ты, сестра?
- Делай, что должен. Я не отрекусь от своих людей. Лишь позволь мне последний раз взглянуть на тебя моими собственными глазами.
Огромная фигура подходит на несколько шагов к свету. В глазах единорога — печаль. Одинокая слеза скатывается по его щеке. Аугментированные глаза ведьмы-аликорна вспыхивают ярким фиолетовым светом, горят несколько секунд, и медленно гаснут.
- Прощай, Шайнинг Армор, — говорит ведьма.
- Прощай, Твайлайт Спаркл, говорит комиссар.
Гремит одиночный выстрел, и последняя старейшина Равенства заваливается на бок. С ней уходит эпоха, а в Нижнем Городе начинает тихонько накрапывать дождь, смывая грехи и начиная новую страницу жизни каждого из нас.
От автора: На работу ушло чуть более 2,5 часов. Оба модификатора и специальный усложнятор выполнены.
Мне не ясна предыстория этого фанфика, я даже представить не могу, что могло привести от канона к этому сюжету. И тем более не понимаю, зачем было увязывать эту самодостаточную и яркую историю с каноном.
Вот серьёзно, автор. Мне нравится стиль, мне нравится язык. Пейзажи у тебя получаются, динамика действий — тоже. Но поведай, причём тут Твай и Шайнинг? В роли Ведьмы хорошо смотрелась бы любая (талантливая, по сюжету) единорожка. А наличие Твайлайт — повод спросить, «Как ты дошла до жизни такой?». И этот фанфик ответов не даёт. Пожалуй, если исключить финальную сцену, сюжет вопросов не вызовет и им можно смело наслаждаться.
Ведь нуарный киберпанк в Эквестрии — нестандартное сочетание и тем больше требований к авторам, их сочетающим в одной работе. Киберпанк с понями совместим слабо, нуар — чуть лучше, но автор об этом вряд ли думал. Он взял и совместил, чтобы получилось ярко, живо и атмосферно. По-хорошему стоило бы пробежаться глазами по тексту и выловить мелкие шероховатости, а дальше — хоть в ПП, хоть на Сториз, да даже для ДП подойдёт.
В итоге, я бы с удовольствием прочёл эту работу вновь, была бы возможность стереть себе память. Спасибо за доставленные эмоции! :3
Я обязательно перепишу рассказ в расширенном варианте — нужно доделать начатую работу, а структуру полной версии я уже в голове выстроил с большего.
P.S. 11 лет я ничего не писал — а тут прямо вот прет. Спасибо организаторам RWRP за темы и организацию!
Лучше свою голову включить и придумать. Взять по минимуму — тот же Deus Ex, Аниматрица (или просто матрица, чо б нет-то? =) и сказать что-то своё. Автору есть что сказать, это видно, но кривую дорожку бессодержательной дарковщины лучше оставить нехоженной — пусть зарастает.
Моё имя — последнее, что нужно знать. Серьёзно. Оно не имеет ничего общего с моей сущностью. А потому, когда другие пони со мной знакомятся, то эти два слова, имя и фамилия, вводят их в заблуждение. Сразу формируется ложное представление, и я в их глазах уже не тот, какой есть на самом деле. Это обидно и лицемерно.
Я уже не помню, когда последний раз видел солнце среди серых шпилей небоскрёбов, тяжёлых туч и всевидящих патрульных дирижаблей, что круглые сутки кружат над головами. Это прожектора — словно глаза, что смотрят на тебя из темноты в пустой, запертой комнате. Каждое твоё движение не остаётся без внимания. Улицы под надзором, но я давно приноровился избегать ненужного внимания. Они ищут преступников, врагов общества, ренегатов. Я — всё сразу.
Хладный дождь лил уже второй день, улицы превратились в сточные канавы, чьи воды полны отходов, золота и крови. Я уже не помню тех времён, когда это место представляло из себя хоть что-то. То, что говорят сейчас: “Мэйнхеттен — последний оплот культуры и искусства в Эквестрии!” — бледная тень того, чем этот большой город когда-то был. Фальшь и мистификация, маска для всего мира. Немногие знают, что Мэйн представляет сегодня.
Отсюда, с залитых грязной водой мостовых, по которым я бреду каждый вторник в лавку Чиппи Клокера, этого не видно. Нужно забраться глубже. Но Мэйн подобен гигантскому пчелиному улью, и чем дальше ты заберёшься, тем труднее и болезненнее потом выбираться. Я знал одного пони, который пытался тихо слинять из всей этой паутины лжи и интриг, что плетутся в башне Слоновой Кости. Хороший был пони, на самом деле. Честный, верный. Он верил в светлое будущее, что всё ещё может вернуться на круги своя. Но когда всё было “в порядке” я ещё таблицу умножения учил. Я не знаю, что дом Вайтголд делает с неугодными, и не дай Селестия когда-либо узнать.
Если то, что пишут в газетах — правда, то этот мир уже давно сгнил с потрохами. Я не могу больше съездить в Кантерлот, где каждую весну тётушка Краст собирала в своём саду букет для всей моей семьи. Мне до сих пор вспоминается тот небольшой букетик, что мне позволили собрать самому. Знать не знаю, что творилось в моей голове в том возрасте, но я собрал восемь жёлтых тюльпанов. Я то по жизни не очень люблю цветы, если быть честным, но в тюльпанах есть что-то весьма притягательное и благородное. У неё был богатейший выбор, но остановился я на том, что привёз домой. Теперь единственное, что я могу получить при визите в Кантерлот — это колодки. За расовый признак.
Я остановился, чтобы достать из внутреннего кармана насквозь вымокшего пальто сигаретную пачку. Мне постоянно говорят, что “Болтон” — самая паскудное курево во всей Эквестрии, но о вкусах, как говорится, не спорят. Я открыл пачку и с ужасом обнаружил, что со вчерашнего вечера осталось всего две сигареты. Что-то я разошёлся, ведь всегда старался быть экономным, и до предыдущего месяца вообще не курил! Что это за время, когда пони ломаются так быстро и легко? Всё катится в Тартар. Кстати об этом: я слышал, Архимаг Твайлайт Спаркл может открыть такой большой портал, что в Тартар может засосать целый город. Пусть она так поступит с Мэйном, я буду всеми копытами “за”.
Как в первый раз, я зубами схватил один свёрток с табаком и спрятал пачку обратно. И только сейчас я подумал: а как я подожгу это дело? Эту модную зажигалку, что крепится к копыту, я побрезговал покупать. В моём положении с обычной я попросту не управлюсь. Всё что мне оставалось в этот дождливый вечер — идти домой с мокрой сигаретой в зубах, как последнему дураку.
Я слышал, вчера какая-то ерунда случилась. У какого-то уважаемого сообщества украли какие-то вещи. Безусловно, для общественности — это новость номер один. “Шок! Спешите узнать, что кто-то кого-то обворовал! Дом Вайтголд этого так не оставит!”. Грешно смеяться над убогими. Простые пони, что заложены фундаментом этого города, радуются любой новости. Будь то Октавия Мелоди, что приютила бездомного щеночка, или Свити Белль, что сегодня выступает в клубе за углом — пони жрут, прыгают и просят ещё. Хотя, талант леди Белль грешно отрицать. Я часто поглядываю на неё, когда удаётся попасть на её выступление — отродясь такого чарующего голоса не слышал. Даже материнские колыбели из детства звучали не так проникновенно и… живо, должно быть. Душевно. Да, вот подходящее слово.
Меня посетила одна странная теория. Этот слух с кражей — ещё цветочки. В этом городе, что ни день, то диверсия, убийство, разоблачение или “успешная” операция на внешней стороне. Убийство, диверсия или разоблачение в Клаудсдейле, Кантерлоте или Эпплузе — дом Вайтголд не меняется уже очень давно. Хоть город давно прогнил, как ни странно, именно на этом он и держится. Словно минус в какой-то момент попросту перешёл в плюс. Амбиции, жажда власти, лицемерие, соперничество — эти вещи разобщают цивилизации, но здешнее общество держится именно на них. А Рэрити Белль, верховный кукловод всего этого царства безумцев и лжецов, успешно пожинает плоды чужих трудов. У дома есть всё: деньги, наёмники, шпионы, компромат. Этот город полон пони, что готовы продать родную мать за пару битсов. Как этот пегас, которого я часто вижу в “Шершавом Шмеле”. Он всегда носит рваную накидку, но она не скрывает тех рваных одежд, которые он носит уже много лет. Может он и выходец из дворянской семьи, но в нём нет ни капли благородства. Я видел, как он общается с другими. Пару раз мне даже далось подслушать истории о его аферах — такой ум и смекалку бы в нужное русло. Но нет, он — лишь очередной ком грязи в этом свинарнике. И, честно говоря, довольно перспективный.
И снова я понял, что меня здесь ничто не держит. Почему я не покину этот оплот лжи и зловония, в который превратился этот некогда великий город? В стране война, некуда пойти. Единственное место, где меня могут принять — это Фронтир. Земнопони честные, работящие, верные друг другу, своих не бросают. Но меня могут как укрыть, так и поставить в авангард — а я не воин. Уйти из жизни, сигануть с чердака, на котором я живу — самое простое, что приходит на ум. Так почему я этого не сделаю? Усилий одного пристрастного к дешёвому табаку земнопони не хватит, чтобы исцелить этот мир. Этот город. Эту душу.
Я свернул в переулок. Копыта постоянно проваливались в ямы, что раскинулись по всей дороге. Я здесь всегда прохожу, чуть дальше будет выход на лестничную площадку, где я поднимаюсь на свой чердак. Не слишком вдохновляет, конечно, всё имущество моей семьи было “отправлено в поддержку и защиту города”, как они сказали. Этот чердак под крышей многоквартирного дома вообще не мой.
Я уже чувствовал, что сигарета вся вымокла насквозь, и её можно просто выплюнуть — толку от неё ноль. Уже ближе к входной двери я услышал голос, а затем, сквозь ливень, увидел двоих пони. Одного я знаю, живёт на первом этаже этого самого дома. Добродушный парень, каждый месяц устраивает большой ужин для всех соседей. И даже меня он никогда не забывает позвать. А второго я не знал, но судя по одёжке — он с юга. Узнаю эти пыльники и капюшоны. Местные так не одеваются.
Я подошёл так, чтобы второй меня не заметил. Я слышал, о чём он говорил, и настроен он был далеко не самым дружелюбным образом. Я не знаю, правда или вымысел эта история про долг, клан пустынных мафиози и вся прочая тарабарщина, что он говорил с ужасным акцентом. Одно я понял точно: на своих четырёх свою жертву этот пони не отпустит. И я сделал то, что умею лучше всего.
Подножка вмиг повалила его в лужу. Я не дал ему даже шанса. Пара быстрых ударов по его тупой черепной коробке, и его нет на ближайшие пару часов.
— Ох, спасибо вам огромное, мистер Фейт! — обрадованно кричал спасённый, пока я выуживал кошель с битсами из карманов поверженного пони. — Это было храбро. Вовек не забуду вашей доброты.
Что тут храброго? Честно, в этот момент я чуть не сорвался. Нет ничего храброго и благородного в нападении со спины на ничего не подозревающую жертву. Если бы я был хоть немного смелее — я бы сначала привлёк его внимание. Но это была бы только пустая трата времени.
— Не стоит. — ответил я, пряча ценные находки во внутренние карманы пальто. Я сегодня не хотел выступать с пламенными речами.
И когда я поднимался наверх, я снова подумал: быть может, поэтому я всё ещё дышу? Когда меня благодарят, я не принимаю это как должное, и не растекаюсь тёплыми чувствами… Я считаю, что меня вообще не стоит благодарить. Я лишь делаю то, что сделал бы любой приличный пони на моём месте. Но каждый раз, когда мне говорят “спасибо”, “благодарю” и так далее, я чувствую, что живу не просто так. Что я приношу какую-то пользу. Может, ради этого и стоит жить, чтобы хоть раз за день тебя поблагодарили? За пару битсов в банку бездомного, или спасение от бандитов. Хоть раз в день услышать “спасибо” в свою сторону и понять, что жизнь прожита не зря…
Использованный модификатор:
2. «Ты в плаще и дым сигареты…» — нуарный фанфик.
Если меня попросят описать сеттинг одним словом — я без лишних промедлений скажу «Массаракш!» Действительно, когда вредительство становится повсеместным и массово одобряется, благодетель — это преступник. Мир наизнанку, массаракш как он есть. Не скажу, что идея нова, но в современном мире она становится актуальнее с каждым годом. За идею — хвалю.
Если же говорить о сюжете — его тут немного, бОльшую часть времени автор (а вместе с ним и герой) просто описывают мир. Что разочаровало лично меня, в рассуждениях нет ни строчки о том, каким же образом радужная дружбомагичная Эквестрия превратилась в помойку. Об этом забывают почти все, кто добавляет в мир МЛП мрак и грязь. Обоснуечки не хватает даже в знаменитых мрачнофиках про войны и полный упадок, и я настоятельно не советую никому повторять этот путь. Авторы, если хотите нагнетать даркоту — думайте и обосновывайте! Найдите серьёзную причину для скатывания общества в нуарный/постапокалиптичный зверинец, полный разномастных выродков и тварей. В этом фике её, обоснуечки, также не хватило, за что ругаю.
Что же до самого текста, то он стал заметно лучше. Я перечитывал первые работы автора и могу сказать, что прогресс явно прослеживается. Бесполезных оборотов меньше, стилистических косяков — тоже. Практика строго решает и вот ещё один пример.
Что же в сумме? Идея, достойная продвижения, растущий навык и типичная ошибка даркописцев. Впрочем, кто ж не ошибается =)
Спасибо за участие! :3
А по рассказу, я так и не понял кто наш гг.
Собственно представляем бывшего агента дома Вайтголд. И что должен делать такой персонаж в сердце врага? Ну уж точно не:
, или
, или
.
Тут скорее герой — частный детектив, полицейский, а не упомянутый ранее пони.
А так все хорошо. Желаю дальнейших успехов.
Или страдающий юношеским максимализмом земнопони, разочаровавшийся в обществе и падкий на горячее словцо.
Впрочем, это шюточки. Где можно с этой концепцией ознакомиться?
— Недоработанно. Криво. Сыро. Нуждается в доработке. Писал семь часов…
— Зато полностью твоя идея и ты… ПРИСЛААААААЛ!!! ДА! *Звук летящей пробки* Выпьем же!
— *facepaw*
Небольшая лодка медленно рассекала неподвижную гладь огромного озера. В ней было двое — графитово-серая волчица, что управляла лодкой, и белый с черными по самые коленки копытами пегас, сонно вглядывающийся в свое отражение в воде.
— Ооаааххх… — прозевал он и быстро опустил морду в воду, пытаясь прогнать остатки сна, на что его собеседница раздраженно зарычала. Заметив это, жеребец повернул голову к ней и спросил. — Что?
— Мммххх… Не важно, — произнесла волчица и, вздохнув, продолжила грести веслом. Краем глаза она посмотрела на него, вновь смотрящего на себя с хмурым выражением. В который раз она пожалела этого жеребца, чья жизнь теперь была полностью разрушена. Некогда бравый страж, случайно затянутый в закулисную интригу, он потерял в ней все — и семью, и дом, и звание — а вместе он, движимый подобно марионетке в чьих-то копытах, совершил поджог знатного дома, в котором сгорели семь пони. Ему грозило пожизненное заключение в тюрьме, многие единороги наверху желали ему сметри… Он пустился в бега, пытаясь скрыться от правосудия. Брошенный, одинокий, с невероятным чувством вины на сердце, ему оставалось только надеяться на чудо… Которое вскоре и случилось — ночуя в лесу, он услышал зов и, как настоящий страж, прилетел на помощь. Единорожка, что заблудилась в лесу, напоролась на стаю тряснинных волков и уже готовилась умереть, и пегас, улучив момент, схватил ее и отвел подальше от хищников.
Однако все оказалось не так просто — единорожка не была той, за кого себя выдавала: она была друидессой, что пыталась перед уходом из Эквестрии обратно в Цервидас очистить от порчи хотя бы клочок Леса Дикой Свободы. Да и фактически чародейка была не пони — ее истинный облик был волчьим. Но она была благодарна пегасу за спасение и поэтому спросила, чего он бы хотел. Бывший страж зацепился за эту возможность и рассказал ей свою историю, в конце попросив взять его с собой в Цервидас, подальше от тех, кто жаждет его смерти.
И вот теперь на протяжении суток он плыл вместе с принявший свой нормальной облик волчицей к городу, что полностью занимал небольшой остров — там, как ему сказала друидесса, есть способ получить вторую жизнь, которую пегас сможет прожить теперь в Цервидасе.
— Фух… — умывшись и полностью прогнав сон вздохнул жеребец и вновь повернулся к своей подруге. — А далеко еще до…
— Острова Давнгейт? И почему ты так невнимателен? Оглянись и посмотри, — улыбаясь, произнесла друидесса и тот, оглянувшись, увидел…
Огромное раскидистое древо, что-то среднее между баобабом и дубом, стояло на таком же огромном острове, полностью занимая его. В его ветвях и стволе висели и стояли дома и усадьбы, соединенные в некоторых местах деревянными мостами. Около корней, часть которых была опущена под воду, росла небольшая чаща, которая, как казалось ярко светилась волшебными огоньками. Вокург древа было множество островков, которые скорее были предназначены для лавок, мастерских и развлекательных залов, чем для жилья: вот на одном острове расположилась кузницы — дым так и валит из их труб — недалеко от нее стоит верфь, из которой отплывает грузовой корабль, а где-то рядом, немного позади дерева…
— А это что такое? — указал копытом пегас на высокое многоэтажное здание на еще одном островке, верх которого оканчивался массивным кольцом с площадкой на нижней части. — Это… насест?
— Почти. Это Зал Рассвета — место, где собираются дипломаты и проводятся межународные встречи, — ответила волчица. — Ну… Также отсюда приятно наблюдать за рассветом, поэтому наверху есть небольшой парк. Ссиан Вентрэ любит там бывать.
— Ссиан Вентрэ? — озадаченно переспросил жеребец.
— Дитя Виндиго. Помощница Верналиса. Помогает погружать Великое Древо и другие древограды в спячку, а также приносит зиму на своих крыльях. Ну и летопись Цервидаса ведет. Я как-нибудь расскажу тебе о ней… позже.
— А… куда мы плывем? -вновь задал вопрос собеседник. Приблизившись к городу, лодка медленно повернулась и теперь плыла около него, словно пытаясь найти подходящее место для прибытия. — Я думал, мы высадимся и пойдем куда-нибудь в… мэрию, наверное.
— Нет, на самом деле мы плывем к Храму Истока, — проговорила друидесса. — Там мы… решим, что с тобой делать. Не волнуйся ты так, — рассмеялась она, заметив, как крылья пегаса начали немного подрагивать. — Пусть от этого решения и зависит твоя дальнейшая судьба, но кардинально ничего не изменится. В живых ты останешься, если ты хочешь это услышать.
Эти слова успокоили стража, но не сильно. Что-то вот-вот должно произойти, но что именно друидесса не говорила. Она уверяла его, что знает, как ему помочь, но в подрбности не вдавалась. Чтобы хоть как-то отвлечься от предположений, что его ждет, жеребец начал смотреть, что происходило около корней древа. Он вовремя обернулся — лодка проплывала мимо арены, часть которой была открыта так, чтобы можно было смотреть на нее на воде, а не только на сидениях в ней. Множество оленей, лисов и пони сидело в лодках и увлеченно смотрело на поединок между перитонкой и нордиром. Оба дрались на клинках, но делали они это скорее танцуя, чем действительно сражаясь. Уворот, парирование, вновь уворот, бег лани-пегаски по стене и удар, за ним контратака от сурового норда… Что было дальше, пегас не успел посмотреть — лодка начала медленно идти к берегу и на пути взгляда жеребца оказалась стена.
— Вот, мы прибыли… — немного волнуясь, произнесла волчица. Пегас обернулся на ее голос и увидел, что лодка вплывает в арку, которая вела в тунель, ведущий в небольшое круглое здание около самого ствола и дальше, вглубь древа. — Послушай, я долго молчала насчет того, что тебя ждет. Теперь я отвечу — ты спас меня и рассказал о том, что случилось с тобой. В благодарность я даю тебе выбор…
— Какой выбор? — сразу же оживился пегас. — Это как-то связано с вашими…
— Напрямую связано, — с серьезностью в голосе ответила друидесса и продолжила. — У тебя было многое и ты все потерял в один миг. Ты молод и поэтому я не думаю, что ты сможешь это легко вынести. И даю тебе шанс начать все сначала… но другим, — она замолчала, собираясь с мыслями. — Я предлагаю тебе провести Ритуал Истока.
Молчание повисло в воздухе на пару мгновений. Пегас, решив прервать его первым, спросил:
— И что же это за ритуал?
— Если говорить кратко, то в нем друиды взывают к Матери, к Истоку, прося дать второй шанс… тому, кто заблудился или у кого лежит груз, который нельзя скинуть. Он перестает быть тем, кем был раньше, и перерождается в новом теле, не помня ничего о старом. И я спрашиваю тебя — хочешь ли ты… начать новую жизнь, попытаться в ней искупить то, что совершил, пускай и не по своей воле?
— А если я откажусь? — спросил страж, одновременно с тем обдумывая в своей голове произошедшее.
— Я не принуждаю тебя принять это решение. Ты продолжишь жить так же, как и раньше, как и сейчас. Вопрос в другом — сможешь ли ты?..
Пегас задумался, сев на пол лодки. Что он мог потерять, если совершит ритуал? Прошлое. Память о том, что он сжег семерых и что сунул свой нос, куда не надо. Если он останется таким, то он не повторит эти ошибки. Вдобавок за поджоги даже обычных деревьев наказывали тут намного суровей, чем в Эквестрии — лес ценился тут также, как и чужая жизнь. С другой же… Все перестали в него верить. Все, кому он доверял, отвернулись от него в трудный час. Даже Тамплиеры, ангелы Селестии, не поверили ему — а по легендам они всегда видят правду… Семья распалась, также не дав ему все объяснить. Все, кто знал правду, сгорели по его вине. Он мог бы все изменить… Но уничтожил все возможности исправить, доказать невиновность. Воспоминания скользнули по нему ножом, словно все это происходило прямо сейчас. И так будет каждый раз?
— Я… — промямлил жеребец, а затем глубоко вдохнул и продолжил. — Как проводится ритуал?
***
Пегас с волчицей и двумя витрангами в белых одеждых медленно подходили к небольшому древу, чья добрая часть корней погружалась в пустой пруд, над которым оно склонилось. Разведенные в разные стороны, казалось, корни вот-вот отойдут от стенок, к которым они прислонились, словно ожидая, чтобы кто-то прошел, чтобы затем схватить. Полуденные лучи лились на небольшую крону и создавалось впечатление, что листья немного поблескивают то ли золотом, то ли янтарем.
— Это будет похоже на сон, — начала друидесса. — Поначалу может быть немного больно, но потом… Как гласят древние тексты, это — одно из самых близких случаев Единения. Эмоции будут на пределе. Будет казаться, что дошел до небес…
— Я не раз был на небе, — невзначай вставил пегас, прыгая вниз, на мокроватое дно.
— Ну тогда… Как будто ты сам небо. Чувства будут медленно нарастать, а когда все закончится, то так же медленно и уйдут, — продолжала волчица, медленно подходя к стволу древа. — Тебе покажется, что прошло от силы пара часов, однако ритуал процесс идет больше суток. Бывали случаи, когда приходилось ждать неделями…
— А бывало так… что не возвращались? — обеспокоенно спросил страж, прислонившись к земляной стене, на которой стояло древо. Сердце его бешено колотилось, а дыхание стало неровным — обычное волнение перед свершением события, что может сильно изменить уклад жизни.
— Хе-хе-хе, — улыбнулся один из оленей, проводя своим покрытым узорами ноге по корням. — Нет, все возвращались… И будут возвращаться.
— Ты готов? — с полной серьезностью в голосе спросила друидесса. — У тебя есть еще шанс все обдумать.
— Гм… — вновь задумался пегас, взвешивая все за и против. И вскоре, через пять секунд, твердо ответил. — Да, я готов.
— Что же… — пробубнил друид и его кристальные копыта засияли. Из них медленно начали идти розовые линии, оплетая корень и тот вскоре двинулся, заслоняя фигурку прижавшегося к стене пегаса. За ним двинулся другой, с противоположной стороны, управляемый шепчущим голосом второго друида, что был фордиром. Вместе с тем жеребец услышал журчание — по желобам по бокам от пруда(нет, видимо он и в самом деле очень невнимателен) бежала чистая вода, потихоньку наполняя пруд.
— Эм… Извини, я так и не узнал твое имя, — проговорил пегас, обращаясь к волчице, когда корни уже начали заслонять ему грудь и еще один соеденился с пупком.
— Я тебе скажу его, когда проснешься, — ответила та, подходя к противоположной стороне пруда, чтобы оттуда наблюдать за происходящим.
— Нет, я хотел сказать… тебе… спасибо… за все, — корни опутывали его все выше и выше, а глаза словно налились свинцом и закрылись, предвещая погружение в дрему. Журчание воды становилось все тише, заливаясь ему в глаза и уши, но перед тем, как окончательно впасть в глубокий сон, он услышал полные доброты слова:
— Тебе спасибо… За то, что я стою здесь.
***
Можно было бы сказать, что он плавает в огромной пустоте. Но эта пустота грела, пустота звучала, билась в унисон с его сердцем. Сквозь сон пегас слышал какие-то обрывки слов, что были за пределами его маленького плана. Что-то про Верналиса, про Ферира и их отца, Олорэ, про Мать и Дитя, что сбилось с пути…
Он хотел быть здесь. Он чувствовал все, что было давным-давно. Защиту, заботу, безмятежность, покой… Высший покой. Когда ничто не способно потревожить. Похоже, именно об этом говорила та волчица-друидесса. Вот только он ощущал себя не небом, а скорее центром чего-то важного, сердцем, ядром огромного механизма. Кажется, он принимал какие-то решения, делал выбор, но между какой, зачем и как пегас не помнил, так как забывал все это через мгновение, отдавшись всепоглощающему покою. А затем, когда ничто более не требовалось решать, он начал… меняться.
Ему чудилось, будто он лишь кусок влажной глины, над которой работает неизвестный мастер под руководством природы. Кости казались кусками металла, которые, нагреваясь, принимали другие формы, более длинные, изящные, стройные; за ними такой же становилась и сама плоть вокруг них. Крылья и хвост медленно начали рассасываться, становясь все короче и короче. Но если от последнего остался небольшой конец, то крылья полностью исчезли, растворившись в теплом окружении. Биохимические процессы медленно протекали, меняя его внутренности, естество. Сердце остановилось на несколько секунд… чтобы затем забиться в новом ритме, с новым телом. Едва все закончилось, ощущение покоя стало все слабеть и слабеть, уступая другому чувству; хотелось узнать, что есть еще, кроме этого маленького плана… Тело все ощущало, как в первый раз, случившися давным-давно.
И, как и в первый раз, переродившийся открыл глаза.
***
Солнце медленно уходило за горизонт, бросая размягченные лучи заката на прощание, наблюдая, как Давнгейт начинает мерцать огнями, разгоняюющими толком не наступившую тень. И вместе с ним в Храме Истока постепенно теряло свой цвет крона маленького дерева, склонившегося над небольшим прудом. Подарив последний луч, солнце скрылось за далеким лесом и последний оставшийся янтарным листок оторвался от ветки и упал на неподвижную водную гладь, издав невероятно тихий звон. Но не настолько тихий, чтобы его не услышала волчица, сидевшая на протяжении двух дней в ожидании. Открыв глаза, друидесса буквально сразу вскочила на четыре ноги и затянула волчью песнь, вой, что гласил о конце, что ритуал завершился. Смолкла она лишь тогда, когда пять трапезничающих друидов прибежали к ней. Осушив пруд, они двое из них раздвинули корни в стороны, обнажая то, что они скрывали — белую лань-витранга, с черными, как обсидиан, кристалльными копытцами и таким же черным узором на ногах, доходившим до бедер; она безмятежно спала, едва подрагивая прижавшимися к ней ногами. Подойдя к ней, друидесса осторожно взяла ее на руки и медленно понесла.
— Ммм… Я… Где… Кто… — тихо и сонно шептала лань, щуря свои приоткрытые глаза.
— Спи, — ответила ей волчица, входя в спальные комнаты и укладывая ее на мягкий белый мох, служивший простыней каменной кровати. — Спи, дитя, набирайся сил. Завтра будет твой первый день… — и, чувствуя, как серая шерстистая лапа гладит ее черно-голубую гриву, &новорожденная& олениха вновь провалилась в сон. Улыбнувшись, друидесса уже хотела уйти, но немного поколебавшись, вновь подошла к ней и тихо прошептала:
— Мое имя — Аусеварр.
Достоин ли второго шанса тот, кто погубил других пони и испортил многие жизни? Этот фанфик показывает нам, что не в достоинстве дело. Выпадет шанс — получишь новую жизнь, а нет — так нет. На всё воля случая — так говорит этот рассказ.
Хочется ли в него верить? Порой — да. Хочется ли сопереживать? Несомненно да — кто из нас не ошибался. Хочется ли перечитывать?
Только если автор возьмёт фланки в копыта и сядет за вычитку. Именно техническая сторона — основной недостаток этой работы. И если редактура сгладит стилистику и грамматику, то логику событий — никак. Арену стадиона, например, с воды увидеть невозможно — угол зрения не тот.
Если исключить эту ошибку — история милая. Её сеттинг слабо связан с каноном МЛП, а потому даёт простор для фантазии. Я бы прочёл ещё фанфиков в том же сеттинге — очень уж интересный остров получился.
Спасибо за участие! :3
Кстати, остров Давнгейт — это город эльфов из новых Героев. Из V-x, если точнее.
Вы слышите эту музыку?
Этот рассказ об искуплении, об возможности избавиться от тяжести прошлого. Искупить вину через смертную казнь. Может это СПГС, но я тут увидел аллюзию на смертную казнь.
2)После волчица отвозит ГГ к гиганскому дубу, где обещает познакомить с летописцем, приносяшим зиму; дитю вендиго, дитю хтонического зла.(без коментариев)
3)Дальше идет торг, и пегас «согласен» на ритуал — тут Волчица развела ГГ на показания.
4)А дальше символическая смерть, через становлением глиной, и перерождение вновь. Уже в совершенно новом теле, уже с другим именем и т.д.
— …кто-то просто не умеет аргументировать.
— Поэтому я в основном молчу! Кроме того, не забывай: я — лишь ученик, а потому мой смысл в рассказах может быть… двусмысленным, а логика иногда теряться.
И многое здесь не раскрыто. Зачем Верналису дитя тех, кто сковывает мир ледяным раздором (кстати, здесь скрыта небольшая… понификация)? Почему у ГГ нигде не упоминается имя? Насколько сложно быть друидом, раз нельзя сразу превратиться в волка или кого-то другого? И откуда вообще волки в Цервидасе?
Все происходит не во всеми любимой Эквестрии. Кто может поручиться за то, что это все — «канонично», если принимать за канон упомянутую Aluxor информацию?
…я слишком много сказал. Тайольн закончил разговор.
не обо мне ли?
Тема прекрасно преподнесена + наличие «персональной» фишки.
2.RPWP 149: «Старые раны» от morozoff7734
3.RPWP 149: “Equestria Divided: Слова, ради которых стоит жить” от MrGrave.
Хочу выделить:
“Ведьма” от bubon
«Те, кто говорит спасибо» от Translated
Запомнилось, а значит — стоит внимания.
И ведь правда надеялся, наивняша, что найдётся хоть одна работа с хорошей, красивой нсфв-вставкой